— Если бы я один стремился. Все мы плывем к изголовью, где арык до того узок, что и повернуться нельзя, и не остается ничего другого, как выброситься на берег. А кому неизвестна судьба рыбы на песке?

Не совсем понятными, но тревожащими душу были слова Айдоса. Затаив дыхание слушали его бии, и тревога все усиливалась и усиливалась. И никто не знал, придет ли в конце концов успокоение…

— Печальная судьба. Плыви рыба в большой реке… В арыке же узком все на виду, все засчитывается богом, все запоминается людьми.

— О каких арыках ведете речь? — не выдержал Орынбай. Мешала ему, сердила его запутанная мысль Айдоса, пухла голова от таких слов и загадок.

Улыбнувшись, Айдос объяснил:

— Арыки — это путь, избранный каждым бием. Начало вашего арыка, душа моя, Орынбай, в Бухаре, Маман-бия — в казахском ханстве, моего — в Хиве. Нашлись бии, которые началом своего арыка сделали мой арык, хотя говорят, что рыли его сами.

Айдос намекал на своих младших братьев и на старшего Есенгельды. Намек понял Орынбай и рассмеялся. Разлад между братьями обрадовал его.

— Омирбек шутник, — вставил он тут же. — Однажды он потерял на базаре свой хурджун. Не знал, как оправдаться перед женой, сказал ей: «Сегодня на базаре было много людей, потерявших хурджуны!» Так-то, Айдос, мы не виноваты, что от вашего арыка кто-то отвел воду в свой арык… Наши пока целы, и начало их многоводное…

— Ваши арыки целы, но узки, — ответил на укол уколом старший бии. — И судьба рыб в них — та же!..

— Не узок мой арык, — опять перебил главного бия строптивый Орынбай. — Всех вод рыба может в нем уместиться, не придется ей выбрасываться на берег…

Приглашал Орынбай степняков под власть Бухары. Богатая и гордая Бухара пленила не одного Орынбая. Многие бии смотрели на могущественного эмира как на возможного защитника своего и заискивали перед ним.

— Арык есть арык, — покачал головой Айдос. — Сколько бы слов прекрасных ни сказали о нем, рекой он не станет. Нам же, каракалпакам, нужна река — широкая, обильная. Соединившись, мы станем такой рекой, лишь бы истоки были надежными. Орынбай считает надежным началом Бухару. Есть еще казахское ханство и хивинское ханство. Какое из этих начал надежнее? Земля Хорезма приютила нас в тяжелый год изгнания, она стала землей наших отцов и пусть станет землей наших сыновей. Не перекати-полем надо быть нашему народу, а турангилем, пустившим глубокие корни. Пойдем к хивинскому хану, скажем ему, что хозяевами арыка хотим быть сами.

— Верно, Айдос-бий! — крикнул Маман. — Хозяевами арыка каракалпаков должны быть сами каракалпаки. Только почему ваш язык выговаривает лишь одно слово — «Хива»? Защитит ли нас хивинский хан, если другому хану захочется обидеть и разорить каракалпаков, если ветер зла снова погонит их с того места, где они поставили юрты и зажгли очаги?

— Каракалпаки сами защитят себя, когда создадут каракалпакское ханство, — ответил Айдос. — Пять пальцев, соединенных вместе, — кулак, а кулаком можно сбить и быка.

— Каракалпакское ханство! — захохотал Орынбай.

— Да, братья, каракалпакское ханство, — подтвердил громко Айдос.

— Ханство! — продолжал хохотать Орынбай. — И хан наш — Айдос…

Пока закатывался смехом Орынбай — а он умел смеяться долго, умел, как голодная гиена, то затихать, то оглушать громом, — все молча смотрели на старшего бия: не ослышались ли они, верно ли, что Айдос думает о своем ханстве?

Кабул тоже смотрел на старшего бия. Думал: вот его враг, и он может подняться до высоты хана, и тогда Кабул не сумеет отомстить ему за убитую ловчую птицу, за унижение изгнанного из Айдосовых тугаев охотника. А желание мести таилось в сердце обиженного бия, не выпадал лишь случай дать волю этому желанию. Вот сейчас, кажется, случай такой выпал. Смехом убивает старшего бия Орынбай. И убьет, пожалуй. Не помочь ли ему?

Не умел смеяться Кабул — смех был у него козлиный. Но при том громе, который вырвался из глотки Орынбая, кто поймет, смеется Кабул или кашляет. И он закашлял.

Оборвал смех Орынбая нежданно-негаданно явившийся посланец Хивы. Он остановил коня у юрты совета, Айдос едва успел выскочить из юрты и протянуть гостю руки. Обидело бы хивинца пренебрежение хозяина к обычаю мусульман встретить гостя за порогом.

— Ассалам алейкум, достопочтенный бек священной Хивы! — громко, чтобы слышали притихшие в юрте бии, сказал Айдос. — Рады видеть вас.

— Ваалейкум ассалам! — ответил тоже громко гость. — Бросили вонючий аул и веселитесь в поднебесье!

Смех, что услышал хивинец, подъезжая к холму, мог принадлежать только пирующим людям. А пировать он любил и потому заторопился на вершину. Спрыгнув с коня, хивинец сразу же шагнул к юрте. Айдос хотел задержать посланца — не нужны были на совете биев глаза и уши хивинского прислужника, — но не успел и произнес почти вослед гостю запоздалое приглашение:

— Войдите, уважаемый!

Тот вошел и обомлел: юрта была полна народа.

— Э-э, а говорят, каракалпаки чураются радостей жизни, не понимают вкуса удовольствий. Лгут говорящие, — заулыбался хивинец. — Чудное место выбрали для развлечений. Только не вижу красавиц с тонкими талиями. Или нарушили обычай степняков: когда пьешь чай, держи под боком жену. Где красные платки юных пери?

Веселый и сластолюбивый был, видно, гость из Хивы. Глаза его блестели дурным блеском похотливости, с губ слетали пряные слова.

Обидным показалось все это биям. Посуровели их лица. Ненавистным взглядом оглядел каждый непрошеного гостя. Но и испуг был во взгляде: не зря явился хивинец; если не сразу, то потом поймет, что не ради праздного веселья собрались здесь каракалпаки, не об утехах с красавицами думают они. Поняв же, заподозрит в недобрых для хана намерениях степняков и бог знает как распорядится своими подозрениями, вернувшись в Хиву. Не лучше ли спрятать себя, не дать хивинцу запомнить, кого увидел в юрте. И бии стали опускать головы, отворачивать лица, прятаться за спины впереди сидящих.

— Просим на почетное место! — произнес Айдос и показал рукой на красный ковер, где только что сидел сам.

— Нет, нет, — отмахнулся хивинец. — Без прелестной пери мне там делать нечего. Да я вижу, вы тут не веселиться собрались… — Он оглядел юрту — и уже не тем беззаботным взглядом, как прежде, а внимательным, придирчивым. Улыбка хоть и оставалась на лице, но стала жесткой, злорадной даже. Что-то понимать начал хивинец. — Верно, не веселиться, — повторил он. — Растерялись твои гости, Айдос-бий. Растерялись ведь? Некстати, выходит, появился здесь племянник великого Мухаммеда Рахим-хана. Не рады посланнику священной Хивы. Похоже, есть у вас какой-то секрет от правителя… — Хивинец посмотрел пытливо на Айдоса. — Или нет?

Промолчал Айдос.

— Есть ли, нет ли, долг наш дать знать о виденном великому хану.

' Вовсе присмирели бии, угроза хивинского посланника наполнила их души тревогой — а ведь не смолчит, в самом деле, хивинец, шепнет хану: дескать, каракалпаки-то ненадежны, затевают что-то против Хивы.

— Однако, — сказал спокойно и дружелюбно Айдос, — не пренебрегайте нашим гостеприимством, дорогой племянник великого Рахим-хана, займите почетное место, разделите с нами то, что послал всевышний. Барашки уже в котлах, и время приступать к трапезе.

— Не время, — покачал головой хивинец. — Разговор ваш не окончен, и не стану мешать начатому. При мне-то вы спрячете заветное, и языки ваши прилипнут к гортани. Молча будем есть барашка. Поеду я, уважаемый Айдос. Прислал меня сюда хан с поручением: пригласить старшего бия каракалпаков на праздник по случаю окончания его молодыми сыновьями ислама хивинского медресе. Будьте гостем хана!

— Благодарю! — скрестил руки на груди Айдос.

Хивинец снова обвел взглядом юрту, отметил для себя, что жалки и трусливы бии и сотворить зло Хиве не способны. Сердце его подобрело, и он сказал:

— Можете захватить с собой и этих… сколько пожелаете. Хан щедр…

— Отдохнули бы, дорогой бек! Впереди вечер и ночь, — попытался задержать гостя Айдос. Без желания, правда, потому слова были холодными. И хивинец это почувствовал.