Египтяне застыли разинув рты.

— Великий царь! — крикнула женщина с вершины своей башенки. — Тебе служат презренные эфиопы! Употреби власть свою и силу, дабы подстегнуть их сердца, униженные рабством! Прикажи, чтобы их пятки побили палками!

Фараон оставался недвижим. И Зефани обратилась к отрокам, восседавшим на птицах:

— Подданные царя Синкариба! Ваш господин повелел исполнить желание фараона, царя Египта. Раз вы не можете приземлиться, спуститесь поближе к тем, кто не в силах вам помочь.

Она взмахнула жезлом, которому повиновались птицы, и направила их вниз. На бреющем полете оба руха устремились к земле, эфиопы попадали ничком, а тех, кто по глупости своей стоял разинув рот, посбивали с ног сильные когтистые лапы.

Жрецы Осириса застыли как вкопанные, сгрудившись вокруг своего старейшины. Они были уверены, что всё увиденное — лишь наваждение, и намеревались развеять его своими взглядами и заклинаниями. Но, для того чтобы пустить в ход жезл, главному жрецу не хватало присутствия духа. Приближение птиц ошеломило его, и он выронил из рук символ своего могущества. Все прочие служители Осириса словно окаменели, а когда Зефани направила на них страшных птиц, жуткий свист крыльев заставил несчастных броситься друг на друга. Они запутались в своих длинных одеяниях, и вскоре коллегия жрецов превратилась в безжизненную груду тел. Равнина, совсем недавно покрытая бесчисленной толпою, казалось, превратилась в пустыню, усеянную мусором.

Один лишь фараон не поддался общему оцепенению, ибо при всем своем самолюбии и надменности отличался сильной волей.

— Абикам! — сказал царь Египта ассирийскому посланнику, который не отходил от него ни на шаг. — Я ослеплен и поражен волшебными видениями. Я слишком полагался на своих магов и был уверен, что после смерти Хикара, выходца из Арамеи, никто не посмеет состязаться со мною. Ты доказал обратное и снискал уважение мое, которое я до сих пор выказывал тебе лишь в слабой мере. Повелевая искусным народом, я видел себя более могущественным, чем Синкариб. Он же выставил против меня одну-единственную женщину, и она обратила мой народ в безвольных кукол. Отныне я хочу быть только другом и союзником твоего царя! Стань нашим посредником. Завтра приходи ко мне во дворец, и мы выполним все наши обещания.

Речь речью, но легко понять, что фараон, признав поражение, в душе был уязвлен. Однако, будучи искушенным политиком, он решил скрыть под благородной видимостью истинную подоплеку своих поступков, ибо на самом деле опасался мести Синкариба.

Птицы рух и их погонщики исчезли. Как только женщина, сотворившая чудо, поняла, что всё прошло согласно ее замыслу, она мгновенно скрылась в своей башенке. Обезлюдевшая равнина снова ожила. Фараон вместе с придворными направился в город. Хикар слез с коня, приказал своим людям свернуть знамена и укрыться в шатрах. Птицы рух и оба мальчика, которые прятались в ближайшем лесу, снова забрались на спины слонов. Хикар и Зефани поздравили друг друга со счастливым исходом своей изобретательной проделки и обсудили дальнейшие действия.

— Я не отступлю от подписанных условий, — сказал Хикар, — и завтра же обо всем договорюсь с фараоном. Он потрясен до глубины души, его народ тоже, и я воспользуюсь этим в интересах Синкариба. Надо восполнить казну, опустошенную Наданом, восстановить мощь Ассирии и защитить ее границы. Если царь Египта прознает, что стал жертвой обмана, его гнев обрушится на наши головы. Потому, как только мы доберемся до моего домика в горах, где я хочу остановиться перед возвращением в Ниневию, я прикажу надежному ловчему вернуть птиц рух обратно в пустыню. Ночью евнух потихоньку заберет мальчиков и увезет их на верблюде. Синкариб не устоит перед соблазном увидеть своими глазами чудеса, которыми мы поразили Египет. Надо сделать всё, чтобы наш царь и ассирийцы поверили, что произошло чудо. Это обеспечит нам поддержку народа и поможет ему не покориться неприятелю и не попасть в ненавистное рабство. Не подумай, — продолжал мудрый Хикар, — что я хочу во всем обмануть царя Египта, но от меня ему правды не узнать, ибо важно, чтобы противник оставался в неведении. Мне, как посланнику, придется со временем сообщить ему, кто такой Абикам, и я не стану больше прибегать к хитростям, вроде заранее заготовленного письма Синкариба, которое в нужный момент доставил сюда мнимый гонец из Ниневии.

Обо всем договорившись, Хикар и Зефани успокоились и приготовились к событиям завтрашнего дня.

В городе Массере и царском дворце Абикама ждал пышный прием. К нему относились уже не просто как к посланнику соседней страны и будущему вассалу фараона, и потому делегация из самых знатных придворных встречала его у городских ворот, а когда он предстал перед троном и поклонился царю, тот спустился к нему и заключил его в объятия.

— Дорогой Абикам, — сказал фараон, — человек редкий и бесценный! Ты сам, твои слова и деяния дали мне понять, что есть царь Синкариб. Я управляю тысячами рабов, а он управляет людьми. Ассирия могла бы гордиться, если бы родила лишь Хикара и тебя! Ты, несомненно, ученик этого мудреца! Ты хорошо его знал?

— Государь, — ответил Абикам, — в свое время я расскажу тебе о том, в каких отношениях я был с человеком, которого ты уважал и до сих пор не забыл.

— Казнь этого мудреца — вот причина того, что я утратил почтение к Синкарибу. Я видел в царе Ассирии тирана, от которого надо освободить землю.

— И если бы Хикар был жив, он сделал бы всё, чтобы отомстить за своего господина и очистить его имя от гнусной клеветы, опорочившей его. Прости меня, государь, если я иногда перечу тебе, но для меня имя и интересы бывшего визиря святы, моя преданность ему угаснет только с моей жизнью, и при этом я знаю — а когда-нибудь узнаешь и ты, — что он не всегда был безупречен. За шестнадцать лет до несчастной гибели своей Хикар своими руками простодушно заточил меч, который его же и сразил. Он сам вручил это оружие Синкарибу, и тот воспользовался им… Больше я пока ничего не могу сказать. Я — посланник моего государя, и мне не подобает обманывать доверие его, но ничто не мешает мне порицать Хикара. Он слишком рано захотел удалиться от дел; человек рожден для того, чтобы действовать, покой, к которому он стремится, есть лишь бесплодное мечтанье. Когда дела государственные находятся в руках мудреца, он не должен передавать их человеку ненадежному и самолюбивому.

— Я начинаю убеждаться в том, что Хикар, возможно, был не всегда прав, ибо сама мудрость говорит устами твоими. Однако я ценю тебя гораздо выше славного визиря, ведь ты находишь в нем недостатки, в которых на самом деле его нельзя упрекнуть.

— Скоро ты убедишься, государь, что я ничем не лучше Хикара. К несчастью, я совершил столько же ошибок, сколько и он.

— Однако, — продолжил фараон, — прежде чем обсудить выполнение условий (а я считаю, что мы уже обо всем договорились), скажи, кто явился нам в образе женщины, которую ты называл зодчим Синкариба?

— Я скажу тебе, государь, но прошу, чтобы твой первый советник об этом не узнал. То была сестра покойного царя нашего и, следовательно, родная тетя того, кто ныне правит в Ассирии. Она сама вызвалась исполнить пожелания твои, но с условием, что останется неизвестной.

— Я пойду ей навстречу и тем самым докажу свое восхищение, — согласился царь Египта. — Но мне невыносимо то, что я не могу воздать ей должное и оказать почести, соответствующие высокому происхождению, достоинствам, а главное, необычайному могуществу ее.

— Да, государь, она заслуживает почтения во многих отношениях, но не стоит превозносить ее могущество: в этом она равна всем женщинам Ассирии.

— Подпишем наш договор, Абикам. Я рассчитываю на дружбу Синкариба, желаю видеть его на троне Ниневии и восхищаться его царской славой. Я уже повелел выплатить ему десятую часть всех доходов земель моих за четыре года и присовокупить к ней девятьсот кантаров, которые испросил у меня твой господин, дабы полностью оплатить изготовление боевых колесниц. Передай ему, что я хотел бы бок о бок с ним сразиться с его врагами, что я вышлю всех подданных его, укрывающихся в Египте, и вручи ему это послание.