— Тебе не надо далеко идти. — Сетель Педур Джинатиль сама явилась к супругам и встала между ними. — Вы так искренне каетесь, что было бы жестоко корить вас и бранить. Поцелуйте меня оба и постарайтесь в будущем быть умнее.

— Но моя бедная птичка! — печально промолвила царевна.

— Я позаботилась об этом, — призналась царица. — Вот два перышка, которые я нарочно сохранила на тот случай, если с птицей случится беда из-за ее безудержной отваги. Создание из Джиннистана не так-то просто лишить жизни.

Сетель Педур Джинатиль взяла птицу, приложила два пера, и вот уже та скачет на лапках, расправляет крылышки, радостно вскрикивает, порхает и садится то на плечо царицы, то на палец Симустафы, то на грудь Ильсетильсоны, выражая на своем языке восторг от собственного воскресения. Потом она залетела в клетку, поклевала зернышек и запела самым мелодичным голосом на свете.

Радость постепенно вернулась в сердце Ильсетильсоны.

— Мои дорогие друзья, — сказала царица, — мы поужинаем и вместе проведем часть этой ночи. Я не могу надолго покидать Джиннистан и хочу как можно лучше использовать украденное у него время. Пусть нам прислуживают только Джемаль и немой евнух, оставим пышность и условности тем, кто не понимает цену свободы. К тому же мне нельзя показываться на глаза всем и каждому, мои подданные ропщут, находя, что я слишком много внимания уделяю этому свету, и нам надо поговорить о вещах, которые для чужих ушей не предназначены.

Сетель Педур Джинатиль села между царевичем и царевной. Непрестанно осыпая их знаками дружбы и нежности, царица поведала, как расправилась с чародеем Нараисом: она привязала его к Дансуку, злому джинну и сообщнику Нараиса во всех его преступлениях, а потом утопила в смоляном озере.

— Двумя угрозами меньше, — заключила повелительница свой рассказ, — однако не думайте, что всё позади: пока я избавляю вас от одних врагов, моя привязанность к вам порождает новых. До сих пор я опасалась лишь злобности, присущей моим подданным от природы. Сегодня приходится предупреждать их коварство: они не подчиняются моим приказаниям и сговариваются свергнуть меня. Я слежу за ними, и очень скоро яркий свет рассеет их черные замыслы. Пока не могу сказать больше, безопасности ради я не хочу раньше времени говорить о том, что мне угрожает. Но больше всего меня волнует другое: Симустафа, я говорю о твоих чувствах ко мне.

— Мое сердце принадлежит тебе, госпожа, — отвечал Симустафа в порыве признательности.

— Я не хочу, чтобы ты забыл Ильсетильсону, — пояснила царица.

— Я останусь хозяйкой его сердца и сделаю так, что ты, госпожа, им завладеешь, — вмешалась Ильсетильсона. — Стань его женою и сохрани свой трон — вот всё, чего я желаю.

— Что скажешь, царевич?

— Я принадлежу Ильсетильсоне, и она вправе распоряжаться мною, — сказал Симустафа.

— О, мои милые друзья! — воскликнула Сетель Педур Джинатиль. — Муж заставил меня узнать, как страстно можно любить мужчину, а жена примирила со всеми женщинами. Вот до чего велика сила признательности в сердцах добродетельных! Прощайте, я ухожу, любите друг друга, будьте великодушны и добры. Только что вы доставили мне необыкновенную радость, и, что бы ни случилось, я никогда этого не забуду!

Сетель Педур Джинатиль оставила влюбленную чету. Велика была их преданность царице, но их любовь друг к другу была еще больше.

Не стану докучать подробностями о том, что чувствовали трое влюбленных, когда разлучались, и как они навещали друг друга чуть ли не каждый день в те часы, когда Сетель Педур Джинатиль могла забыть о своих подданных.

Несколько месяцев прошло спокойно, без каких-либо потрясений и перемен в чувствах и интересах. Симустафа радовался, глядя, как растет его любимая семья, ибо жена подарила ему дочь. Он занимался возложенными на его плечи государственными делами, наведывался в Джиннистан и закалял тело свое, посвящая досуг охоте.

Царевич уже начал забывать об опасностях, которых избежал, и не думал о возможных ловушках. Он даже слегка кичился тем, что перестал обращаться за поддержкой и помощью к перстню своему и ларцу. Вооружившись саблей, зять халифа любил скакать верхом, положившись на удачу, силу свою и отвагу. В наставлениях Беналаба была одна фраза, которая добавляла ему решимости: «Когда дело мужчине по плечу, к волшебству прибегать не стоит». Мудрецу следовало бы добавить: «Никогда не складывай оружия, а волшебство придаст тебе новые силы!» Но Беналаб не мог всего предусмотреть и все записать.

Однажды на охоте Симустафа повстречался с диким зверем, и тот пустился наутек. Царевич вскоре настиг его и выстрелил из лука. Стрела пронзила плечо зверя, но при этом не помешала ему двигаться, и раненое животное понеслось быстрее прежнего. Конь не отставал ни на шаг, и они мчались так, словно одна молния преследовала другую. Охотник начал задыхаться, но горячка погони удвоила его силы, и его люди вскоре отстали, потеряв своего господина из виду.

На исходе дня зверь вдруг остановился как вкопанный и тут же пропал, словно его и не бывало. На всадника налетел буйный ветер и скинул его с коня. Из-под земли выросло чудище с ушами до самой груди. Пасть его жуткая шла кругом головы, а ужасающе толстые губы наползали на приплюснутый нос, из ноздрей которого клубился смрадный дым. Посередине огромного лба сверкал глаз. Он испускал мутный свет, подобный тому, что исходит от извергаемых вулканом сернистых испарений, и свет этот рассеивал сгустившийся ночной мрак.

Симустафа перво-наперво обратился душою и мыслями к Аллаху и призвал на помощь Мухаммада, а потом отважно двинулся на чудовище. Джинна озадачила такая смелость, но ему и в голову не пришло, что надо опасаться одинокого и почти безоружного воина.

— Презренный мусульманин, раб раба!^{185} — прорычало чудище. — Иди ко мне, тебя ждет тот же приговор, что некогда услышал твой учитель Беналаб, иди, ты будешь казнен за гордыню свою, за то, что посмел приказывать джиннам, коим недостоин даже прислуживать! Ты ответишь за дерзость лжецарицы своей Сетель Педур Джинатиль, за ее несправедливость и жестокость к великому царю Бахлисбулу, повелителю моему. На колени, раб! Умри, ничтожный!

С этими словами гадкое чудовище взмахнуло огромной булавой, усеянной острыми адамантами, но доблестный царевич уклонился от удара, и сабля его рассекла врага пополам, от макушки до пояса.

В тот же миг раздался ужасающий вой и рычание, еще более страшные от наступившей непроглядной тьмы, но Симустафе и это было нипочем, а верный конь приблизился к хозяину, заржал и стал ластиться, словно благодарил за победу. Потом вопли стихли, наваждение рассеялось, но, к несчастью, индийскому царевичу грозили иные опасности, не имеющие ничего общего ни с видениями, ни с магией.

Окруженный ночными тенями, Симустафа мчался на своем быстроходном скакуне, не замечая дороги, и теперь не знал, где находится, и не понимал, насколько удалился от Багдада. Почувствовав усталость, путник прилег на траву, дабы отдохнуть и дождаться рассвета, который укажет ему путь к дому. Конь его мирно бродил вокруг, пощипывая траву.

Только в эту минуту царевич осознал, насколько был неосторожен, когда устремился в погоню один, без перстня и ларца, и понял, что остается лишь положиться на могущество Того, Кто вложил в его руки силу, позволившую рассечь надвое и одолеть огромного джинна. Молодой человек заснул под защитой Покровителя своего, который уничтожает чудовищ адских с помощью мельчайших частиц мироздания.

Симустафа не догадывался, что очутился очень далеко от царевны и теперь понадобятся годы и годы, чтобы добраться до нее обычным путем. Всё оттого, что могущественным волшебством его перенесло на вершину Кавказа^{186}.

Сначала джинн, которому Бахлисбул велел погубить индийского царевича, превратился в дикого зверя и увлек охотника за собой в погоню. Потом он дал пронзить себя стрелою и тут же заколдовал руку, эту стрелу пославшую, и потому муж прекрасной Ильсетильсоны не мог ни отстать, ни остановиться.