Сетель Педур Джинатиль, поглощенная мечтою и тем, как ее осуществить, не почувствовала в речах Асмонсахра никакого подвоха.

Коварный визирь, получив приказ созвать главных джиннов, немедленно устремился к своему деду Бахлисбулу^[34] — самому старому и злобному духу Джиннистана. Возмущение придало силу и неутомимость крыльям Асмонсахра. Он ненавидел Бахлисбула, но лишь с его помощью мог заставить свою повелительницу отказаться от более чем отвратительного намерения ее. Сахр^{167} был непримиримым врагом рода человеческого — он приходил в бешенство при одном только упоминании имени Мухаммада, и ему нестерпима была мысль о том, что царица свяжется с мусульманином, ибо Асмонсахр знал, что по договору между Кокопилесобом и Мухаммадом Пророк забирал себе всех потомков, рожденных от союза людей и джиннов^{168}.

Старый Бахлисбул весьма удивился, завидев внука. С давних времен они только вредили один другому.

— Вижу, ты боишься остаться не у дел, — сказал он, выслушав рассказ Асмонсахра. — Но царица не первая, кто стремится к незаконному союзу, она — дочь великого Кокопилесоба, ей многое дозволено из того, что не дозволено нам. Что до законов, хранимых мною, ибо я собственноручно скрепил договор с Мухаммадом, то даже не думай о том, чтобы обойти их и нарушить. Созывай диван. Таков твой долг.

Асмонсахр покинул деда, а Бахлисбул, хитрый и честолюбивый, задумался над тем, как сбросить царицу с трона, уничтожить внука своего, первого визиря, и захватить власть.

Диван собрался, Сетель Педур Джинатиль вошла, и все джинны пали ниц, а затем по знаку госпожи поднялись и расселись по местам. Никто не знал, в чем причина столь торжественного и неожиданного созыва, и царица повелела Асмонсахру взять слово.

Визирь огляделся, заметил, что место его деда Бахлисбула пустует, и оробел. Он убоялся, что просьба повелительницы получит поддержку, ибо большая часть присутствующих была одного с нею пола, а значит, враждебно настроена против всего, что ограничивает свободу и не потворствует слабостям. Остальную часть составляли легкомысленные и сговорчивые джинны, способные поставить себе в заслугу свою уступчивость желаниям царицы. Визирь уже почувствовал над собою власть человека и мусульманина, проклял в глубине души Мухаммада, силы и смелость оставили его.

Сетель Педур Джинатиль окликнула Асмонсахра, он забормотал невесть что, но тут явился старый Бахлисбул. Слуги внесли его и усадили у подножия трона.

— Прости, о повелительница, опоздание мое, — сказал сей опасный лицемер. — Время подорвало мою мощь, века обтрепали крылья мои. Микаил поразил меня в первой же нашей битве^{169}, и у меня, дряхлого старика, ноют старые раны.

Сетель Педур Джинатиль приняла извинения и приказала джинну занять положенное место. Асмонсахр приободрился и разъяснил дивану, какого совета ждет от них царица.

Присутствие Бахлисбула сковало собравшихся. Джиннам была известна его застарелая ненависть к роду человеческому, каждый боялся его коварства, мстительности и жестокости. И если были в их царстве притесняющие порядки, то все знали, что завел их именно он.

Сетель Педур Джинатиль обратилась к грозному старцу:

— Ты, Бахлисбул, видел три царства^[35]. Скажи, разве не бывало в истории союза, подобного тому, в который хочу вступить я?

— О великая царица! Я мог бы привести множество примеров, способных поддержать любую точку зрения. Взять хотя бы меня самого. Я помню несравненного деда твоего, мы бились бок о бок с ним, когда нас низвергли с небес. Он смотрел на меня как на старшего из чад своих… Стоит ли напоминать тебе, наследнице великого главы нашего, эру славы и величия? Стоит ли напоминать о страшном ударе, постигшем нас?.. Мы спокойно пребывали в наших недостижимых сферах, когда нас захотели силой заставить склониться перед Мухаммадом: мы видели, как этот смелый преобразователь то пресмыкается, то повелевает, и казалось, ему самою судьбой уготована власть над миром. Но, став его приверженцами, мы потеряли наше царство. Мы сочли это смертельным оскорблением, а нашу покорность — трусостью. Мы уже не видели благодетеля в том, кто унизил нас несправедливым законом, нами овладела жажда мщения, и мы взялись за оружие… Великий Кокопилесоб и я бились с Микаилом и Джабраилом на равных, но вскоре на нас напал Мухаммад и его рать, и мы потерпели поражение. У нас отняли всё и изгнали из наших владений. С огромным трудом нам удалось сохранить золотые крылья, которые спасли нас от гибели, не дав разбиться при падении с небес… Мы захватили землю, ибо рождены были властвовать, и вступили в союз с людьми, дабы заселить ее просторы нашими общими потомками, но Мухаммад и тут настиг нас, он наслал потоп и погубил наш новый род. Однако силы наши были неисчерпаемы, мы возродились и обнаружили новый бесчисленный народ, который подчинили себе. Земля покрылась нашими жертвенниками, она едва успевала взращивать животных, которых люди приводили нам на заклание, и потому мы не брезговали и человеческой кровью… Разгневанный успехами нашими, Мухаммад стал человеком. Желая уничтожить нас, он объявил жестокую войну, смел с лица земли все наши храмы, уничтожил все изображения наши, свергнул наших богов и свел на нет все наши завоевания. Мы решили принять бой… Нас снова ждал разгром, но на этот раз мы сумели оговорить условия отступления. Грозный Кокопилесоб, лишенный власти и почета, был изгнан в самые отдаленные южные края, но трон, который ты ныне занимаешь, оставался еще за ним. Однако с тех самых пор по договору, что я вынужден был подписать и список с которого кладу к ногам твоим, все дети, появившиеся на свет от союза джинна со смертным из рода Адама, должны принимать веру Пророка^{170} и жить по его законам… Тебе, великая царица, решать, попадут ли дети твои, рожденные для свободы и счастья, в унизительное рабство и забудут ли о мученике веры нашей великом Кокопилесобе.

— Бахлисбул, — ответила повелительница, — я не знала об упомянутом тобою условии договора, но ты умолчал о его многочисленных нарушениях. Что касается неблагоприятных последствий задуманного мною союза, то, полагаю, предусмотрительность моя позволит мне защитить от них своих потомков. Ты помнишь договор с Мухаммадом во всех подробностях, скажи, нет ли там еще какого-нибудь законоположения, более сурового, чем то, о котором ты говорил?

— О премудрая царица, — продолжил джинн, — избавь меня от необходимости произносить его вслух. Он станет для тебя препятствием неодолимым, а незнание закона служит оправданием для того, кто его нарушил.

— Ни слова больше! — оборвала его Сетель Педур Джинатиль. — Неведение принижает джиннов. Я хочу, чтобы законы знали все, ибо мой долг следить за их исполнением. Приказываю тебе изложить его немедленно.

— «Джинн может отдать свою руку только деве чистой, а ты можешь взять в мужья мужчину лишь ценою потери всех своих прав и могущества».

Услышав эти слова, царица прокляла в душе и закон, и того, кто его произнес, но без труда разгадала хитроумную ловушку, подстроенную Бахлисбулом и визирем Асмонсахром. Волнение ее улеглось, и она спокойно продолжила:

— Ты, мудрый джинн, открыл мне глаза. Я лишилась бы всякой надежды, если бы не знала, сколь глубока твоя всемудрость и безграничен опыт, берущий исток в начале времен. Они возвышают тебя над всеми нами. Ты столько раз избегал угрожавших тебе цепей, что нет такого уложения, которого ты не мог бы обойти. Полагаю, рвение твое и преданность помогут тебе проявить изобретательность. Законы в наших руках, так неужто не в нашей власти обойти и этот, по видимости его не нарушая? И помни, я никого не пощажу, если желание, из-за которого я собрала сегодня диван, не будет исполнено!

Бахлисбул уже торжествовал, чувствуя слабость Сетель Педур от страсти к Симустафе, он предположил, что любовь ослепляет ее так же, как его самого — злоба и жажда власти. И старик решил, что сумеет погубить соперницу коварными советами, отнять у нее Джиннистан и любовь подданных.