— Повезло же этому дураку с женой!

Что до самого Гзайлуна, то он всегда был рад-радешенек переодеться, но теперь, когда Уатба его узнала и ему опять грозили побои, бедняга уже не испытывал ни малейшего удовольствия от нового платья.

Приказ об освобождении не заставил себя ждать, и Уатба забрала Гзайлуна. Не подумайте, что она обращалась с ним ласково по дороге домой и дома. Она решила застращать мужа так, чтобы у него навсегда пропало всякое желание искать приключений, но, как женщина ни старалась, ей не удавалось ни отбить охоту к ним, ни заставить выбросить прочно засевшую в голове Гзайлуна мысль о том, что ему, дабы избежать попреков и побоев, надо сделаться другим человеком и для этого выйти на улицу.

Дурак по-прежнему верил, что ему поможет только Аллах, которого он везде искал, но так и не нашел^{146}.

«Аллах, — рассуждал Гзайлун, — не меньше визиря. У визиря есть дворец, куда люди ходят со своими просьбами. Вот найду дворец Аллаха и там поговорю с ним».

В один прекрасный день ему вновь удалось вырваться из дома. Он шел и спрашивал у каждого встречного, где дворец Бога. Его отвели в мечеть.

— Нет, это не то, — заявил дурак. — Здесь мусульмане молятся Мухаммаду^{147}.

И Гзайлун пошел дальше, задавая прохожим всё тот же вопрос, пока не очутился поблизости от дворца халифа. Один из стражников выслушал его, расспросил и, поняв, что за человек перед ним и чего он хочет, решил, что может позабавить своего господина.

— Заходи, — пригласил он Гзайлуна. — Я отведу тебя туда, куда ты стремишься.

— И я поговорю с Богом? — обрадовался бедный дурак.

— Да, не сомневайся.

С этими словами стражник усадил чудака и велел подождать.

Гзайлун оказался всего-навсего в караульне, но ему и там всё показалось великолепным, а когда его вели по коридорам в диван^{148}, он то и дело восклицал:

— Ах! Дворец Бога! Ах, до чего красиво!

Завидев халифа на троне, ошеломленный Гзайлун остолбенел. Стражник взял его за руку и подвел поближе.

— Вот тот, с кем ты хотел говорить. Пади ниц, а потом обратись к нему со своею просьбой.

— А что говорить? — растерялся дурак.

— Скажи, что хочешь измениться, и объясни зачем.

Нет слов, чтобы передать речь Гзайлуна. Он был так поражен и смущен, что утратил даже свою обычную долю здравомыслия. Жена, дом, улица, палки, превращение в посудомойщика, осла, быка, злого гуля, колдуна, кормилицу, наседку и вора-висельника — всё смешалось в его рассказе благодаря стражнику, который задавал всё новые и новые вопросы.

— Бог мой! — воскликнул наконец Гзайлун. — Раз уж ты меня слышишь, измени меня, но так, чтоб жена меня не узнала и я сам себя не узнал. Измени меня лучше, чем ты изменил нашу ослицу, потому что ей до сих пор иногда достается.

Харуну ар-Рашиду и его придворным с большим трудом удавалось не рассмеяться, однако халиф сдержался и приказал стражнику проводить Гзайлуна туда, где ему помогут тут же перемениться. Хорошо, что дурак стоял за загородкой, не то он бросился бы целовать ноги халифу и наверняка раздавил бы его в своих объятьях.

Евнухи увели Гзайлуна и сначала усадили за стол. Принесли еду. Все кушанья были дураку незнакомы, но, как всё новое, этим они ему нравились и казались очень вкусными. Он ел с удвоенным рвением, ибо утвердился в мысли, что человек может измениться только благодаря пище, раз даже Бог в своем дворце прибегает к этому способу.

Ему подали вино. Дурак не знал, что это такое, но пил с удовольствием. Однако в его чашу подмешали сильный сонный порошок, и вскоре он подействовал: не успев выйти из-за стола, Гзайлун заснул глубоким сном.

Рабы только этого и дожидались. Они вымыли Гзайлуна, вычистили, а потом обрили с головы до ног. Позвали из сераля рабыню, мастерицу по изготовлению румян, помады и всего, что касается красоты: она могла и мертвого сделать как живого. Гзайлун вышел из ее рук свежим, словно роза. Белокурый, слегка завитый парик сменил его жесткую и курчавую светло-каштановую шевелюру, а на месте выщипанных бровей изогнулись прекрасные дуги того же цвета, что и волосы. Туловище заключили в небесно-голубой корсаж с глубоким вырезом, который оставлял на виду шею и грудь. Искусно нанесенными жилками подчеркнули белизну кожи. Живот украсили солнцем из драгоценных каменьев, и с его адамантами счастливо сочетались жемчужные бусы на груди, которая выглядела очень привлекательно. На ноги надели необычайно богатые полусапожки. Тело опоясали великолепным шарфом, а плечи окутали газовой шалью с серебряными нитями на изящной рубиновой пряжке. Хотели приделать крылья, но побоялись, что они станут сковывать движения, и это испортит общее впечатление.

Когда старая рабыня закончила превращение толстого и неуклюжего Гзайлуна в ангела, его перенесли в роскошную залу и уложили на софу под балдахином. Отражение новорожденного ангела повторялось и множилось в четырех больших зеркалах, что висели с разных сторон: именно там и в таком виде мужу Уатбы предстояло проснуться.

Во дворце тем временем готовились к Дню цветов^[30], и халифу пришла в голову мысль, что преображение Гзайлуна послужит общему увеселению и украсит праздник.

Евнухи глаз не спускали со спящего, дабы не пропустить первых признаков его пробуждения и подать знак музыкантам, которые расположились на скрытом за газовыми занавесями балконе. Там же устроился халиф, желая получить от зрелища наслаждение, коему музыка должна была поспособствовать.

Наступила ночь, а муж Уатбы всё еще спал: средствам, к которым прибегли, дабы его усыпить, помогало его здоровое естество. Наконец он зашевелился и потянулся. Музыка заиграла сначала совсем тихо, но затем вступили трубы и рожки, и громкая задорная мелодия разбудила преображенного Гзайлуна.

Двести факелов освещали помещение, в котором он находился. Дурак посмотрел перед собой и увидел в зеркале ангела. Затем обернулся: зеркало, которое стояло позади софы, показало ему другого ангела. Посмотрел направо, налево — опять ангелы. И тут он догадался взглянуть на собственные руки, ноги, тело. Ослепленный своей красотой, счастливец с нечленораздельными криками обежал всю залу, останавливаясь перед каждым зеркалом и чуть ли не тыкаясь в них носом. Ему казалось, что ангелы подходят к нему и целуют.

— О! О! — восклицал изумленный Гзайлун, не в силах вымолвить ни слова.

Но вот он немного успокоился и сказал:

— Я всё это хорошо вижу, но где я? Что со мною сталось? О Гзайлун, Гзайлун! Приди, посмотри на это, расскажи обо всем моей жене! — Он опять приблизился к зеркалу. — Скажите мне, прекрасные создания, где бедный муж Уатбы? Послушайте, при всей моей красоте я заплачу, если не увижу этого милого бедняги.

— Не ищи того Гзайлуна, которого ты знал и которого била жена, — раздался мягкий и звучный голос с балкона. — Ты и есть Гзайлун. Ты просил перемениться, и твое желание исполнилось.

— А кто эти прекрасные юноши, что стоят вокруг и идут мне навстречу, когда я приближаюсь к ним, целуют меня и касаются холодными носами? Почему я не слышу их голосов?

— Это твои отражения в зеркалах. Ты что, никогда не видел себя в зеркале?

— Видел, видел! Но там было только одно изображение, а здесь их очень много, и некоторые стоят ко мне спиной!

— Всё это ты и только ты.

— Ну, ладно. Тогда ты, что говоришь со мною, скажи Богу, столь щедро одарившему меня этими портретами, чтобы Он позволил мне подарить их моей жене.

— Ты хочешь вернуться к жене, которая тебя бьет?

— Да, потому что она больше меня не тронет, ведь я изменился.

— Гзайлун, неужели ты не хочешь остаться здесь, у Бога?

— Хочу. Но я хочу быть и рядом с моей Уатбой. У нас есть ребенок, и она ждет еще одного. А сюда я буду приходить пять раз на дню и молиться.

Халифа забавлял этот разговор, но пора было разделить удовольствие с женами и гостями, приглашенными на День цветов.

К Гзайлуну явились прислужники и предупредили, что его ждут в царском саду. Дурак попрощался со всеми своими отражениями, которые в свою очередь сделали то же самое, и, поскольку он привык повиноваться, последовал за теми, кто его позвал.