— Закрой дверь на все запоры, — велела она напоследок. — А то, не ровен час, уснешь, а к нам воры залезут.

Дав подробнейшие наставления, Уатба ушла, оставив мужу сытный обед.

Гзайлун безупречно справился с едой и уснул. Его разбудил плач ребенка, отец взял его на руки и покачал. Всё шло как по маслу.

Делать было нечего, и дурак начал глазеть по сторонам. И вот он заметил, что наседка беспокоится, то и дело подносит лапку к голове и чешется.

«У бедной птицы завелись вши, — сделал вывод Гзайлун. — Когда со мною такое случается, жена меня вычесывает. Надо мне вычесать нашу клушу».

Он взял гребенку и стал выискивать и вылавливать мелких насекомых в куриной голове. Но птица вырывалась, и голова ее выскальзывала из-под гребня. И Гзайлун сообразил, что ему будет легче расправиться с врагами с помощью толстой иглы. Короче говоря, вонзил он иголку, и бедная наседка испустила дух.

Гзайлун огорчился донельзя, но еще больше его взволновало то, что яйца, того и гляди, остынут.

И в довершение всех бед заревела ослица.

— Ну уж нет, — воскликнул дурак, — мне некогда бежать за водой. В тот раз ты сама довезла меня до реки, дойдешь и нынче без моей указки.

Он распахнул двери, и вот ослица вместе с осленком уже трусят по улицам Багдада.

Заперев дверь, наш славный муж придвинул к люльке с младенцем глиняную плошку с куриными яйцами и осторожно, чтобы не раздавить, уселся сверху, стараясь не терять равновесие.

Ребенок проснулся и захныкал. Гзайлун, не меняя положения, принялся качать люльку. Но младенец никак не засыпал, и баюкать его было бесполезно: он плакал оттого, что хотел есть.

Гзайлун, человек по сути своей очень добрый, ничего страшнее голода не знал.

— Бедный малыш, — говорил он, — ты умрешь, если не дать тебе молока, а твоя мать еще не вернулась. Ладно, я сам тебя покормлю, у меня тоже есть грудь.

Всё так же сидя на яйцах, он обнажился до пояса, взял ребенка на руки, приложил к груди, подобно тому, как это делают кормилицы, и почти полностью укрыл его своей бородой.

Обманутый младенец притих, ухватившись губами за пустой сосок, а счастливый Гзайлун баюкал его и даже пытался напеть колыбельную.

«Жена моя хочет, чтобы я изменился. Вот она удивится, когда увидит, что я превратился в кормилицу и наседку», — радовался счастливый отец.

Однако ребенок, не получив того, что искал, снова заплакал во весь голос.

Гзайлун пришел в полное замешательство. Да тут еще Уатба сердито постучала в дверь. Она повстречала ослицу с осленком и решила, что Гзайлун пренебрег ее наставлениями.

— Открой! Открой немедленно! — кричала Уатба.

— Не могу, — отвечал Гзайлун.

Мать слышала, что ребенок надрывается от плача.

— Отпирай, недоумок! — снова закричала она.

— Не могу! — послышалось в ответ. — Я кормлю грудью. Я высиживаю яйца.

Уатба рассвирепела, взяла камень и одним ударом вышибла запор.

И вот увидела она Гзайлуна в его смехотворном положении. Но какие бы чувства в ней ни взыграли, материнская любовь была сильнее всего, и потому она первым делом выхватила ребенка и приложила его к своей груди. Потом, оглядевшись, заметила на полу мертвую курицу.

— Что случилось с нашей наседкой?

— Я ее вычесывал.

— А где яйца?

— Я их высиживаю.

Очередные глупости вывели Уатбу из себя, и свободной рукой она наградила мужа оплеухой.

— Вставай, дурак! — велела она. — А если бы кто-нибудь из соседей вошел сюда вместе со мною, что бы он подумал? И так о тебе уже весь город болтает.

Хотя пощечина была не слишком сильной, Гзайлун потерял равновесие и раздавил всю кладку. Боясь, что ему опять попадет, он, чуть не плача, завалился на бок.

— Ах, чтоб тебя! Встанешь ты когда-нибудь или нет, обормот несчастный? — грозно прикрикнула на мужа Уатба.

Гзайлун покорно поднялся на ноги. Уатба с одного взгляда поняла, что еще натворил этот недотепа.

Ни курицы, ни яиц было не жаль. Но женщина снова задумалась над тем, как сделать так, чтобы муж и отец ее детей не выглядел круглым дураком. Благодаря Гзайлуну в ее руках оказалось целое состояние, но без участия супруга она не могла им распорядиться. Словом, Уатбе хватало причин, чтобы заботиться о муже и стараться избавить его от переделок, в которые он попадал из-за своего любопытства и простодушия. Но прежде всего следовало заставить его сидеть дома.

Она не отпускала от себя Гзайлуна ни на шаг, кормила его, поила и прибегала то к ласке, то к угрозам, лишь бы помешать ему, но всё было напрасно: его бродяжья натура неизменно одерживала верх.

Гзайлун же думал только об одном: как ему перемениться. И стоило Уатбе отвлечься, как он ускользнул из дома, желая найти способ осуществления своего заветного желания.

Он приводил себе те же доводы, что и раньше: «Я просил Аллаха изменить меня, но Он не услышал мои молитвы ни в городе, ни за городом. Наверное, это не Его вина, а моя^{143}. Сколько раз мне говорили, что мусульманин должен молиться, обратившись лицом к югу^{144}. Значит, Аллах на юге, и мне надо искать его там, тогда Он обязательно мне поможет».

Рассуждая таким образом и двигаясь к своей новой цели, он ушел подальше от города и спустя какое-то время увидел лес.

«Пойду-ка я в этот сад, — решил Гзайлун, — наемся там до отвала. Он гораздо больше, чем тот, в котором я работал, так что плодов там наверняка вдоволь. А чем больше я их съем, тем скорее переменюсь, я хоть и не осёл, а всё же из плоти и крови, совсем как наша ослица».

Гзайлуну пришлось изо всех сил поворочать мозгами, чтобы прийти к такому умозаключению, и, подойдя к опушке, он очень удивился, увидев высокие деревья, да к тому же без плодов. Углубившись в лес, он услышал чьи-то голоса, по обыкновению своему побежал посмотреть, что там за шум, и прямиком наткнулся на шайку воров, которые делили добычу. Разбойники окружили его, схватили и принялись совещаться, что ему отрубить: голову или ноги.

— О, Аллах! — закричал Гзайлун. — Неужели вы хотите, чтобы я превратился в мертвеца?

Но разбойники не успели перейти от слов к делу: их сообщник прискакал на лошади и крикнул, что к лесу приближается конный отряд. Все тут же позабыли и о Гзайлуне, и о награбленном, вскочили на лошадей и умчались прочь.

Дуралей мало-помалу пришел в себя, и в нем опять взыграло любопытство. И только он начал развязывать мешки, желая поглядеть, что там внутри, как на поляну выехала часть стражников, посланных на поимку воров. Само собой, Гзайлуна приняли за одного из членов шайки, ему связали руки и, осыпая бранью, препроводили в багдадскую тюрьму.

И вот дурак, как один из грабителей, оказывается в руках тюремщика и слышит, что скоро доставят и остальных разбойников.

«Пойти на юг и превратиться в вора! — думал Гзайлун. — Значит, что бы мне ни говорили, Аллах где-то в другом месте. Однако я недолго оставался ослом, быком и гулем, недолго буду и вором».

Пока он размышлял, его сосед по камере, задержанный не в силу злосчастья, а за преступление, очень заинтересовался Гзайлуном. То был Фетах, вор знаменитый и опасный, которого взяли накануне с поличным за крупную кражу.

Фетаха уже давно осудили: его брали много раз, но плуту всегда удавалось сбежать из-под стражи. Когда привели Гзайлуна, вор обдумывал новый план побега.

Фетах рассмотрел своего товарища по несчастью при тусклом свете лампы, а потом начал расспрашивать. Гзайлуну нужен был только повод, чтобы поговорить, и он выложил без утайки, как пошел на юг, как просил Аллаха о том, чтобы перемениться и чтобы жена не могла ни бить его, ни держать взаперти, и как внезапно превратился в вора.

Фетах сразу сообразил, что может воспользоваться первым же сделанным им открытием: он увидел, что сосед его — дурак и обвести его вокруг пальца будет проще простого. Через час злодей уже хорошо понял, что представляет собой Гзайлун, узнал, что и когда в жизни тот делал и думал и какую власть над ним имеет желание перемениться. И вор решил, что сбежит, всего лишь изменив внешность.