как нынче, и это будет длиться до тех пор,

пока не сыщется человек, что восстанет против него, как

Давид против Голиафа;

либо царство Иисуса Христа, столь благое для людей

и столь уверенно предсказанное пророками,

утвердится здесь навечно. Вот в какой

переломный момент мы живем, друг мой.

Надеюсь, вы простите мой сбивчивый и неясный слог. Мы

можем, за недостатком веры, любви и усердия,

упустить удобный случай, но пока что у нас

еще сохраняется шанс на победу. Не станем забывать,

что Господь ничего не свершит без людей,

ибо это они правят землею: в нашей воле установить здесь

то царствие, которое Он заповедал нам.

И мы не потерпим, чтобы враг,

который без нашей помощи бессилен, продолжал,

при нашем попустительстве, вершить зло!

В общем, Казот почти не питает иллюзий по поводу победы своего дела. Письма его изобилуют советами, которым, вероятно, полезно было бы следовать. Однако видно, что и его самого одолевает отчаяние полного бессилия, заставляющее усомниться и в себе, и в своей науке:

Я доволен, что мое последнее письмо порадовало вас.

Вы не посвященный — поздравьте же себя с этим.

Вспомни те слова: «Et scientia eorum perdet eos»^[101].

Если уж я, кому Божией милостью удалось избежать

западни, подвергаюсь опасностям, то судите сами, чем

рискуют люди, в нее угодившие… Знание оккультных

тайн — это бурный океан, где трудно достичь берегов.

Означает ли это, что Казот забросил обряды, вызывавшие, по его мнению, духов тьмы? Неизвестно. Видно только, что он надеялся победить демонов их же оружием. В одном из писем он рассказывает о некой пророчице Бруссоль, которая, подобно знаменитой Катрин Тео^{474}, добивалась сношений с мятежными духами к пользе якобинцев. Писатель надеется, что и ему удалось, действуя по ее примеру, добиться некоторого успеха. Среди этих прислужниц официальной пропаганды он особенно выделяет маркизу Дюрфе^{475}, «предводительницу французских Медей, чей салон ломится от эмпириков и людей, жадно ухватившихся за оккультные науки…». В частности, Казот упрекает ее в том, что она «обратила и вовлекла во зло» министра Дюшатле^{476}.

Невозможно было бы поверить, что эти письма, захваченные в Тюильри кровавым днем 10 августа^{477}, способствовали обвинению и казни старика, тешащегося безвредными мистическими грезами, если бы некоторые фразы не наводили на мысль о вполне реальных замыслах. Фукье-Тенвиль^{478} в своем обвинительном акте привел выражения, свидетельствующие о причастности Казота к так называемому заговору «рыцарей кинжала»^{479}, подавленному 10—12 августа. В другом, еще более недвусмысленном, письме указывались способы организации бегства короля, находящегося по возвращении из Варенна под домашним арестом. Намечался даже маршрут: Казот предлагал свой дом для временного приюта королевской семьи.

Король проедет до долины Аи,

там он окажется в двадцати восьми лье от Живе и в сорока —

от Меца. Он, конечно, может остановиться в Аи,

где для него самого, для свиты и гвардейцев

сыщется не менее тридцати домов.

Однако я был бы рад, если бы он предпочел Пьерри,

где также имеется два-три десятка жилищ: в одном из них

стоит двадцать кроватей. У меня самого довольно места,

чтобы принять на ночлег две сотни людей,

поместить в конюшнях тридцать-сорок лошадей и разбить

палатки в пределах крепостной стены.

Но пусть кто-нибудь другой, более смышленый и менее

заинтересованный, чем я, взвесит преимуществ

обеих возможностей и сделает верный выбор.

Почему так случилось, что политические пристрастия помешали оценить запечатленную в этом отрывке трогательную самоотверженность почти восьмидесятилетнего старика, почитающего себя слишком заинтересованным в том, чтобы предложить законному королю жизнь своей семьи, гостеприимство в своем доме, имение для поля битвы? Отчего подобный «заговор» не сочли одною из иллюзий, порожденных ослабевшим старческим умом?! Письмо, написанное Казотом своему тестю, господину Руаньяну, в ту пору секретарю Совета Мартиники, с призывом организовать сопротивление шести тысячам республиканцев, посланным на захват колонии, воскрешает память о доблестном мужестве, с которым он в молодости дал отпор англичанам: писатель перечисляет все необходимые меры обороны, пункты, требующие укрепления, провиант и боеприпасы — словом, всё, что подсказывал ему былой опыт борьбы с морскими захватчиками. Вполне естественно, что подобное послание было сочтено преступным. Прискорбно только, что его не сопоставили с другим документом, датированным тем же годом: он ясно доказал бы, что планам несчастного старика следует придавать не больше значения, чем его снам.

МОЙ СОН

в ночь с субботы на воскресенье

в канун праздника Святого Иоанна^{480}

1791

Уже давно находился я в непотребном доме, даже не подозревая о том, хотя крошечная собачонка, бегавшая по крыше и прыгавшая с одного черепичного ската на другой, должна была натолкнуть меня на эту мысль.

Я вхожу в помещение и вижу там юную девицу, сидящую в одиночестве: каким-то образом мне становится известно, что это родственница графа де Дампьера^{481}. Она узнает и приветствует меня. Вскоре я замечаю, что она словно страдает головокружением. Кажется, она нежно беседует с кем-то, находящимся прямо перед нею; я понимаю, что этот кто-то — дух. Внезапно перекрестив лоб девушки, я приказываю духу явиться.

Предо мною возникает некто в возрасте четырнадцати-пятнадцати лет, недурной наружности: по одежде, выражению лица и повадкам это юный хлыщ. Я связываю его по рукам и ногам, невзирая на крики и сопротивление. Тут появляется другая женщина, столь же одержимая: с нею я обхожусь тем же манером. Оба призрака сбрасывают одежду и дерзко насмехаются надо мною, как вдруг отворяется дверь и входит коренастый мужчина, с виду и по костюму похожий на тюремщика. Он вынимает из кармана маленькие наручники, которые сами собою защелкиваются на руках моих пленников. Я препоручаю их воле Иисуса Христа. Не знаю, по какой причине выхожу я из этой комнаты, однако почти сразу же возвращаюсь назад, чтобы допросить схваченных. Они сидят на скамье в какой-то нише, при виде меня оба встают, и тут шестеро неизвестных, в бедняцкой одежде, окружают и уводят их. Я выхожу следом, кто-то вроде капеллана шагает рядом со мною. «Я иду к маркизу такому-то, — сообщает он, — это весьма достойный человек, я пользуюсь каждым свободным часом, дабы навещать его». Кажется, я принимаю решение сопровождать его, но вдруг замечаю, что на ногах у меня комнатные туфли. Остановившись, ищу, куда бы поставить ногу, дабы подтянуть завязки. Тут какой-то толстяк нападает на меня посреди просторного двора, полного народа. Возложив незнакомцу руку на лоб, я связываю его во имя Святой Троицы и Иисуса, под покровительство коего и отдаю моего обидчика.