Писатель стремился загладить указанную ему оплошность тем старательнее, что в ту пору было весьма опасно навлечь на себя ненависть иллюминатов — многочисленных, могущественных и разделенных на великое множество сект, обществ и масонских лож, сообщавшихся меж собою по всему королевству. Казоту, обвиненному в раскрытии перед профанами тайны инициации, угрожала та же судьба, что аббату Виллару, который в «Графе де Габалисе» позволил себе потешить любопытных читателей, изложив им в полушутливой форме все догматы розенкрейцеров о мире духов^{412}. В один прекрасный день аббата нашли убитым на Лионской дороге; виновными в этом загадочном злодеянии оставалось считать разве что сильфов или гномов. Впрочем, Казот не особенно противился советам явившегося к нему посвященного еще и потому, что по складу ума был весьма привержен подобным идеям. Путаница в мыслях — результат беспорядочного чтения — утомляла его самого; хотелось прилепиться к какой-нибудь стройной системе убеждений. Одна из таких систем — учение мартинистов^{413}, в общество которых он и вступил, — была завезена во Францию неким Мартинесом Паскуалесом^{414} и являла собою просто обновленные каббалистические ритуалы XI века — последние отзвуки учения гностиков^{415}, в котором отдельные положения еврейской метафизики^{416} сочетались с темными теориями философов Александрийской школы.

Лионская школа^{417}, к которой отныне принадлежал Казот, проповедовала, по Мартинесу, что ум и воля суть единственные активные силы природы, откуда следовал вывод: для изменения любых явлений достаточно лишь сильно захотеть и властно приказать. Далее: размышляя над собственными идеями и отвлекаясь от всего, имеющего отношение к внешнему миру и к телу, человек может возвыситься до безупречного постижения космической субстанции и достичь той власти над духами, секрет коей содержался в «Тройном заклятье ада» — всемогущем заклинании, принятом у каббалистов Средневековья^{418}.

Мартинес, буквально наводнивший Францию масонскими ложами, подчиненными его ритуалу, уехал в Санто-Доминго и там умер. Его учение, таким образом, не смогло сохраниться в первозданной чистоте и вскоре модифицировалось, восприняв идеи Сведенборга и Якова Бёме^{419}, хотя их весьма затруднительно было соединить в одной доктрине. Знаменитый Сен-Мартен^{420}, один из самых молодых и пылких неофитов, особенно увлекся принципами Бёме. В это время Лионская школа уже влилась в общество Филалетов^{421}, куда Сен-Мартен вступить отказался, мотивируя это тем, что оно отдает предпочтение науке о душах, по Сведенборгу, но не о духах, по Мартинесу.

Позже, повествуя о своей жизни среди иллюминатов Лиона, этот известнейший теософ писал: «В школе, где я учился четверть века тому назад, общения всех видов были весьма частым явлением; я получил свою долю, как и многие другие. Во время них знаки Искупителя проявлялись зримым образом, я был подготовлен к этому еще при инициациях. Но, — добавлял он, — опасность этих инициации состоит в том, что человек отдается на волю неистовых духов: и я не могу поручиться за то, что формы, со мною сообщавшиеся, были истинными».

Опасность, которой боялся Сен-Мартен, как раз и грозила Казоту. Вполне вероятно, что она навлекла на него величайшие несчастья. Еще долго его верования отличались мягкостью и терпимостью, видения оставались радостными и светлыми. Именно в эти несколько лет он и сложил свои новые арабские сказки. Их постоянно путали с книгой «Тысячи и одной ночи», которую они продолжали, вот почему эти произведения не принесли автору вполне заслуженной славы. Главные из них: «Неизвестная дама»^{422}, «Рыцарь»^{423}, «Наказанная неблагодарность»^{424}, «Власть судьбы», «Симустафа»^{425}, «Халиф-вор» (послуживший сюжетом для «Багдадского халифа»^{426}), «Возлюбленный звезд» и, наконец, «Чародей, или Рассказ о Мограбине» — интереснейшая сказка, полная очаровательных бытовых зарисовок.

Все эти произведения отличают изящество стиля и любовь к мельчайшим подробностям. Что же до богатства воображения автора, то здесь он ни в чем не уступает настоящим восточным сказочникам; правда, частично это объясняется тем, что многие сюжеты были пересказаны Казоту неким арабским монахом по имени Дом Шавис^{427}.

Теория о духах стихий, столь дорогая всякому мистическому воображению, в равной степени приложима, как известно, и к восточным верованиям. Бледные призраки, различимые среди северных туманов разве что при галлюцинациях или головокружениях, там, на Востоке, окрашиваются в яркие, блестящие тона щедрой южной волшебной природы. В «Рыцаре» — необыкновенно поэтичном произведении — Казот особенно удачно соединил романтический вымысел с теорией различения добрых и злых духов, умело обновленной каббалистами Востока. Духи Света, подчиненные Соломону, завязывают жестокую битву с приспешниками Иблиса:^{428} талисманы, заклинания, кольца, усеянные звездами, магические зеркала — все это волшебное и пестрое множество аксессуаров арабских фаталистов сплетается там в причудливые узоры, послушно следуя логике и порядку Востока. Герой некоторыми чертами походит на египетского посвященного из романа «Сет»^{429}, пользовавшегося тогда невиданным успехом. Та часть произведения, где он переходит, подвергаясь тысячам опасностей, гору Каф — вечный дворец властелина духов Соломона^{430}, — являет собою азиатскую версию испытаний Изиды;^{431} таким образом приверженность одним и тем же идеям проявляется, и не раз, в самых различных формах.

Однако все сказанное вовсе не означает, что Казот занимался лишь этим видом литературы: большое количество его произведений принадлежит к обычным жанрам. Он обрел некоторую известность как баснописец и, посвящая свою книгу басен Дижонской академии, озаботился вспомнить об одном из своих предков, который во времена Маро и Ронсара^{432} внес определенный вклад в развитие французской поэзии. В те годы, когда Вольтер публиковал поэму «Женевская война»^{433}, Казоту пришла забавная мысль добавить к первым шести песням неоконченной поэмы седьмую, в том же стиле. Читатели приписали ее самому Вольтеру.

Мы еще не говорили о его песенках, носящих отпечаток особого, лишь Казоту свойственного духа. Напомним самую известную из них — «О, май, прелестный месяц май!»:

Лишь только май зажжет рассвет,

Я на порог твоих покоев

Приду и положу букет

Обворожительных левкоев

В наивной утренней красе,

В ночной сияющей росе.

И далее в том же ключе. Песенка эта, с ее наивными и одновременно манерными прикрасами добрых старых времен, напоминает изящную роспись веера.

Почему бы не вспомнить еще и очаровательное рондо^{434} «Всегда любить вас!» или вот эту веселую вилланель^{435}, несколько куплетов из которой мы приведем здесь:

Ах, не дадите прожить мне легко вы!

Тяжки, Тереза, ваши оковы.

Нет, не дадите прожить мне легко вы,

Сбросить не в силах я ваши оковы.

Затем на чулках моих дыры видны,

Что я на коленях стою без вины,