По-настоящему доброй Хамене была лишь с моей матерью и со мной. Нам она прощала всё, зато к слугам была безжалостна. И поскольку я часто слышал, как люди называют ее святой, то получил весьма своеобычное представление о святости.

Так прошло мое детство, и наступил год, в конце которого мне предстояло узнать часть правды о моей участи, а моим отцу и матери — понести наказание, неизвестно от кого и как, за то, что они, никем не принуждаемые, столь бездумно отдали меня в чужие руки.

Мне пошел пятнадцатый год. При дворе моего деда на меня смотрели как на одного из тех царевичей, что идут в дервиши: никто меня не любил, единственным моим другом оставалась моя верная бабуля. И вот однажды мы вдвоем посетили гробницу, а когда вышли из нее, перед нами предстало нечто ужасающее. То был армянский торговец, о котором я знал только из рассказов Хамене, но вид его и выражение лица показались мне настолько же зловещими, насколько белой была его борода.

Моя прабабка чуть не лишилась чувств.

«Призрак! Мертвец!» — ахнула она.

«Нет, я не мертвец, — возразил мнимый армянин, грубо схватив ее за руку. — Умолкни, или я отправлю тебя на тот свет».

«Откуда ты взялся, несчастный, где ты пропадал пятнадцать лет? Как ты мог обмануть такую порядочную женщину, как я?»

«Замолчи, безумная святоша, или твой язык навеки прикипит к нёбу. Некогда мне время терять. Я пришел за моим сыном».

«За твоим сыном?! Когда это ты женился на мне, чтобы у меня был от тебя ребенок? Пойдем к кади, тогда и получишь сына».

«Чтобы я женился на тебе, старая дуреха?! Дряхлый скелет, памятник древности, позорище, вылепленное из допотопной грязи! Немедля отдай мне мальчика!»

«Только вместе с моей жизнью, злодей! И тебя распнут прямо здесь за двойное убийство!» — бесстрашно отвечала Хамене, крепко прижимая меня к своей тощей груди.

Ужас сковал меня. Вдруг глаза армянина загорелись огнем, а борода задымилась. Он ударил мою прабабку по щеке, и мы, не разжимая объятий, грохнулись о землю.

На одно мгновенье моим глазам предстала такая картина: Хамене превратилась в ивовую корзину, такую длинную, что я помещался в ней, вытянувшись во весь рост. Ее руки превратились в прутья, которые не давали мне ни шелохнуться, ни вывалиться наружу, а четки, разделенные на две части, стали ручками.

Наш палач пнул корзину с силой, способной обрушить гору. Мы взлетели под облака и понеслись по воздуху, пока не опустились в роковой источник.

Я упал с огромной высоты и ударился так, что на мне живого места не осталось. Однако я еще не потерял сознания и успел увидеть, что моя прабабка повисла на верхушке дерева и стая воронов уже терзает ее окровавленное тело. Я лишился чувств. Думаю, мои дорогие товарищи по несчастью, я ничего не добавлю к вашим страшным рассказам, если поведаю об истязаниях, которым подвергло меня это чудовище. Злодей привел меня в этот дворец и три месяца удерживал на грани жизни и смерти. Я страдал от немыслимой боли, что причиняли мне бесчисленные переломы. Я всё слышал, но не мог ни говорить, ни подать какой-нибудь осмысленный знак. Мограбин пользовался этим, стремясь внушить мне, что он и есть мой настоящий отец и лишь отнял меня у опасных людей, которые навязали мне ужасное воспитание и напичкали ложными предрассудками. Коротко говоря, ему пришлось разъять меня на части, чтобы слепить заново.

Речь его была бессвязной, как будто он разговаривал сам с собою, и то и дело слова его перемежались горестными стонами, словно он жалел меня. Злодей находился при мне денно и нощно, делал мне перевязки и ухаживал за мной, точно самая нежная мать. Но ему не удалось меня одурачить: в память мою врезалось то, что он сделал с моей прабабкой, и я не сомневался, что передо мною изверг.

Ваши истории дали мне понять, сколь беспорядочным было мое воспитание. Как ни странно, именно это мне помогло: никто мною не занимался и никто не боролся с присущим мне упрямством. Я никогда не отступал от собственного мнения и был рабом своих желаний.

Теперь вам легко представить, как я ответил на заботы моего так называемого отца после того, как он вернул меня к жизни, заставив якобы для моего же блага испытать муки, одну болезненнее другой. Словом, ему не удалось меня сломить. Когда он обращался со мною ласково, я огрызался. Когда наказывал меня, я молчал и уходил в себя, ибо уже слишком многое перенес.

Мограбин пытался заставить меня учиться, я отказывался наотрез.

«Зачем мне арифметика? — говорил я. — Я — царский сын, пусть другие считают за меня».

Он бил меня по щекам.

«Бей, бей еще. Давай, сделай со мной то же, что ты сделал с моей бабулей! Или ты забыл ее? Или не ты был ее паломником?»

Разумеется, он уже знал, как поступит со мною, потому что, не раздумывая, ответил:

«Ты прав. Ты стоишь не больше ее, и я обойдусь с тобой точно так же».

Тут он отвесил мне еще одну пощечину, от которой я лишился чувств. Воспользовавшись моей слабостью, злодей перетащил меня в свое страшное подземелье.

Так же, как вы, царевичи, я не могу сказать, сколько времени провел в черной яме. Но я точно знаю, что, перед тем как попасть в нее, я был безусым юнцом, а когда очнулся на этой софе, у меня была уже длинная борода. Значит, мое забытье было долгим.

Тем не менее оно никак не сказалось на моем рассудке. И, хотя память моя хранит картины детства, теперь я вижу их глазами зрелого мужчины.

Каждая подробность ваших историй давала мне повод для размышлений, и за последние два часа я повзрослел на шесть лет, на те самые шесть лет, что, наверное, провел здесь. Теперь мне очевидно, в чем ошиблись наши родители, и вслед за мной вы сможете оценить их поведение так же, как я оценю поступки моей Хамене.

Ее превратили в ивовую корзину, я лежал внутри, руки и ноги прабабки сделались прутьями, а четки — ручками. Эта картина позволила мне понять, что именно Хамене связала меня по рукам и ногам и при помощи своих четок отдала в руки Мограбина.

Бедная моя бабуля исполняла всё, что приказывал чародей, и повторяла все его слова. Казалось бы, что в этом плохого? Теперь-то я вижу, что нет ничего более опасного, чем совершать действия и произносить слова, не понимая, что делаешь и что говоришь.

Братья мои, нас породнила общая беда, и мы должны верить: после того, что Небо сделало для нашего спасения, оно вырвет нас из рук мучителя, и, даже если он сей же час явится сюда во всем своем могуществе, мы вшестером именем Мухаммада остановим его. Царевич Хабед-иль-Руман сказал, что послан нам на помощь попугаем ара, который сидит на цепи в здешнем вольере. Теперь пора поспешить к этому доброму советчику: он сможет просветить нас и, несомненно, присоединится к борьбе с нашим общим врагом.

ЧАРОДЕЙ,

или РАССКАЗ О МОГРАБИНЕ

Продолжение

Хабед-иль-Руман и другие царевичи немедля согласились с Шахид ад-Дином. Они прошли через комнаты Мограбина, проникли в вольер и окружили ара, который при их появлении радостно захлопал крыльями.

Юноши хотели освободить его от цепей.

— Нет, это невозможно, — сказала благородная птица, которую горе приучило к терпению, — не трогайте цепь. Главное, вытащите меня из этого ужасного места. Заберите меня вместе с жердочкой. Давайте расположимся в каком-нибудь удобном уголке, где я смогу, рассказав вам о моих несчастьях, объяснить, как воспользоваться отсутствием изверга и избавить нас всех от опасностей, что нам угрожают.

Шесть царевичей забрали ара и вернулись в залу с фонтаном. Там они уселись напротив птицы, и та приступила к рассказу о своих приключениях.

РАССКАЗ О ЛЮБВИ МОГРАБИНА И ДОЧЕРИ ЕГИПЕТСКОГО ЦАРЯ АУХЕТЫ-ИЛЬ-КАХАКИБ^[96]

Начало