«О повелитель правоверных! — воскликнул он. — Ты обещал мне помиловать человека. Это не причинит никакого ущерба правосудию, если только ты соблаговолишь взглянуть на доказательства невиновности того, кто из-за козней недругов вызвал твой гнев. Вот копии писем, отправленных твоему первому визирю: он хотел освободить престол Дамаска, дабы посадить на него своего зятя. На самом деле, мой господин, царь Дамаска покарал недобросовестных управителей, что делили между собой всю прибыль от учреждений, основанных правоверными мусульманами для облегчения участи бедных и украшения мечетей. Зинеб-иль-Мурат забрал все записи и книги, содержавшие свидетельства злоупотреблений, ведь он хотел сместить и покарать виновных. Именно в этот момент его и оклеветали. Вы найдете имена наветчиков в документах, подписанных этими злостными расхитителями, я кладу к ногам твоим подлинники. Справедливости! О величайший государь! Справедливости моему господину, царю Дамаска! Самый последний его раб, которому посчастливилось услужить тебе и твоей дочери, не ждет никакой другой награды!»

Халиф недоумевал. Ему говорили о шуте, а этот шут сумел связать его словом. Повелитель правоверных прочил зятю своего визиря корону Дамаска, и тот, кто сейчас носит ее, мог расстаться с нею только вместе со своей головою.

Теперь халиф чувствовал, что слишком легко поддался на чужие уловки, и в его руках были документы, которые могли это подтвердить. Он раскрыл их и просмотрел.

Глазам государя предстали возмутительные мошенничества, о которых ему никто не докладывал. Халиф направился в свои покои, а тому, кто только что спас его дочь, велел следовать за ним.

Оставшись с лекарем наедине, правитель спросил его имя.

«Повелитель, меня зовут Бекамар, — отвечал тот с учтивым поклоном. — Я слуга и врач Зинеба-иль-Мурата».

«Почему он прислал ко мне именно тебя? Отчего доверил столь важные свидетельства своему лекарю?»

«Мой господин меня никуда не посылал и ничего мне не давал, государь. Я был лекарем его казначея, жида по имени Самуил. Когда народ начал волноваться, Самуил понял, что его головой пожертвуют ради общего успокоения. Он вызвал меня и сказал: „У царя есть списки со всех этих документов. Спрячь подлинники, когда-нибудь они могут пригодиться“. Когда я узнал, что недруги моего господина оклеветали его в твоих глазах, я еще верил, что ты, в справедливости своей, догадаешься, кто прав, кто виноват. Однако гордо поднятые головы врагов Зинеба-иль-Мурата дали мне понять, что царь в опасности, а у злоумышленников есть еще надежда на победу… И я приехал в Багдад. Я играл роль шута, потому что это распахивало передо мной все двери и позволяло выяснить, что к чему. Мне повезло, я смог оказать тебе услугу, и, если мой любезный господин Зинеб-иль-Мурат снова обретет твою милость, я буду вознагражден сверх всяких моих чаяний».

«Бекамар, — сказал халиф, — твой государь должен быть счастлив, что у него нашелся столь предприимчивый и преданный человек, как ты. Если бы ты не был так привязан к нему, я предложил бы тебе высокое место при моем дворе. Не бойся, что я приму решение поспешно, исходя из жалобы, поступившей на мое имя из Дамаска. Я внимательно изучу всё дело, чтобы очистить свой диван от продажности и предательства, и сообщу царю Дамаска обо всем, что ты сделал ради него. Говори, что приказать моему казначею?»

«Подари мне самое маленькое из твоих колец, — ответил Бекамар. — Любая другая награда не даст мне полного удовлетворения от того, что я смог оказать тебе услугу».

Халиф снял великолепный перстень со своего мизинца.

«О, повелитель правоверных! — воскликнул Бекамар с глубоким поклоном. — Мне подошло бы и самое скромное колечко, однако этот щедрый дар подсказал мне, каким образом я должен его использовать».

Талиде ждала посланца Дамаска за дверью. Она хотела поблагодарить его, отпраздновать вместе с ним успех и поближе познакомиться.

«Любезная госпожа! — сказал ей Бекамар тоном, который вовсе не походил на тон простого зубодера. — Халиф соблаговолил дать мне всё, о чем я просил, и сделал мне подарок, чтобы я вручил его тому, кто на самом деле спас царевне жизнь, то есть тебе. Возьми это кольцо, оно — твое».

И пока Талиде рассматривала великолепный адамант, благодетель исчез, чтобы из укромного уголка наблюдать за развитием событий.

Первому визирю, уличенному в измене, отрубили голову. Главный придворный распорядитель направился в Дамаск с посланиями халифа, самыми благоприятными для Зинеба-иль-Мурата, и приказом казнить заговорщиков, которые его чуть не погубили.

В особом письме воздавались хвалы дарованиям и рвению лекаря Бекамара. Царь Дамаска долго ломал себе голову, кто же этот человек, кого без устали славословят посланец Багдада и его сопровождающие и кому передать откровенно ласковое письмо от Талиде.

Мои отец, мать и прабабка тоже обсуждали между собой последние события. Хамене еще не знала, что представляет собой ее паломник, и не подозревала, как много у него разных личин. Она могла бы помешать мнимому армянину в его замыслах, если бы знала, на что тот способен.

Однако, повинуясь наитию, Хамене говорила: «Этот самый Бекамар, про которого спрашивает царь, мой паломник, я и вы, дети мои, — все мы звенья одной цепи. Зинеб-иль-Мурат заслужил благорасположение халифа? Надо думать, для такого поворота понадобилась чья-то помощь, и наш царь понимает, что с него за нее ничего не требуют, потому как, поженив вас, он исполнил свое обещание. Бекамар даже от вознаграждения отказался. Вот что самое главное».

Избавившись от врагов, царь Дамаска уверился, что своим счастьем обязан молитвам моей прабабки. Он выделил ей комнаты во дворце по соседству с покоями ее внучки и позволил сопровождать любые похоронные процессии, а также молиться на кладбищах.

Хамене с удвоенным рвением взялась за старое: принимала подношения так, будто у нее самой было шаром покати, и все, что получала, раздавала бедным. На улицах вокруг Дамасской святой всегда собиралась толпа, слава, а также надежда на скорое путешествие в Мекку делали ее счастливейшей из женщин, и каждый вечер она прохаживалась у хана, высматривая своего паломника.

Моя мать понесла и счастливо разродилась. Я появился на свет под зловредной звездой, ибо был обещан нашему общему врагу. Хамене без устали качала мою колыбель и бормотала свои молитвы. Она усердствовала больше, чем моя кормилица.

Бабуля направляла меня с первых моих шагов и, как только я немного подрос, начала развлекать меня, знакомить с игрушками и рассказывать сказки. В общем, она завладела мной так, что мы сделались неразлучны.

Семья наша росла год от года, родители посвящали себя заботам о моих братьях и сестрах, и только я оставался на попечении прабабки. Она сама научила меня читать и писать, ибо в совершенстве владела искусством письма благодаря тому, что любила переписывать суры Корана на кусочки веленя. В ту пору Хамене уже считала себя вдовой.

«Увы! — говорила она. — Мой бедный, бедный паломник! Он был стар и совсем не щадил себя! Ты, дитя мое, потерял доброго деда. По моему разумению, он многому научил бы тебя, ибо сам многое умел».

«Но, бабуля, — недоумевал я, — волшебники из сказок, которые ты мне рассказываешь, тоже умеют делать похожие вещи. Значит, он был волшебник?»

«Колдуны не любят женщин, как порядочные люди, и так, как любил меня этот дорогой мне человек. О, дитя мое, он относился ко мне с таким почтением, что ни разу даже пальцем не коснулся. Кроме того, те, о ком ты говоришь, не совершают паломничества в Мекку. Ибо они знают, что Коран проклинает колдунов».

Когда я подрос, Хамене стала брать меня на похороны. Если я не поспевал за нею, она передавала меня на руки кормилице и велела той стоять под охраной двух крепких рабов в таком месте, откуда я мог бы видеть, как она изображает горе. Потом она подводила меня к могилам и заставляла повторять за ней «Иль-Фатиху» и «Иль-Калимат».

Я от рождения был ленив и почти не вникал во все тонкости того, что делает моя прабабка. Зато, когда мы возвращались домой, она рассказывала мне чудесные сказки, и это единственные познания, которые она смогла вложить в мою голову.