Отца в ту минуту больше всего волновала мысль о том, что Лаила досталась другому. Сердце его сгорало от ревности, ибо курдская царевна была его первой любовью, и ко всему прочему Бирминван-шаха ослепляла жажда мести.

«Я сделаю то, о чем ты просишь, — обещал он Мограбину, — я отдам тебе своего первенца, которого родит моя законная жена, а в залог, если хочешь, оставлю моего коня, потому что больше у меня ничего нет».

«Твоего коня! Хорошая скотинка, мне подходит. Завтра я сяду на него верхом и поеду по нашим делам. Давай поужинаем и поспим. Никто во всем городе не будет почивать так крепко, как мы с тобой».

Наутро чародей уехал, весь день где-то пропадал, а вечером вернулся в караван-сарай.

«Хорошие новости, — сказал он отцу. — Прошлой ночью и царю, и его визирям с эмирами привиделись ужасные сны: призраки упрекали их за измену и вероломство и при этом осыпали страшными угрозами. Сегодня собрался диван, и ты бы умер со смеху, если бы посмотрел на их растерянные физиономии, когда они делились друг с другом сновидениями… Узурпатор, хитрая лиса, помалкивал, но напуган был больше всех. К чему они пришли, мне неведомо, но завтра об этом заговорят, а послезавтра мы начнем действовать. Впрочем, одно я знаю твердо: празднества по поводу свадьбы сына твоего врага и курдской царевны были прерваны, хотя им следовало бы продолжаться еще неделю. Пока это лишь маленький шаг к перевороту. Нужны решительные меры, чтобы заставить этих людишек вспомнить о долге. Но мы обсудим это завтра».

Вечером следующего дня Мограбин пришел в караван-сарай в якобы дурном расположении духа.

«Мы имеем дело с людьми непостоянными во всем, кроме зла. Одна страшная ночь — и они задумались, вспомнили о законе, одна спокойная ночь — и всё развеялось, как дым. Придется нанести сокрушительный удар. Думаю, тебе доставит удовольствие посмотреть, как мучаются твои враги. Ты увидишь всё своими глазами, не выходя отсюда: я заставлю их видеть сны прямо здесь, но при этом нас тобой они не заметят. Чтобы напугать их как следует, я велю немедленно обить все стены черной тканью. Мои рабы получили приказ сходить за твоими недругами, а мы с тобой сядем на этой софе и спрячемся за занавесом».

Не успел колдун закончить приготовления, как появился огромный страшный негр.

«Господин мой, — сказал он Мограбину, — царь возлег на свое ложе с прекрасной черкешенкой, которую некий торговец продал ему нынче утром. Твои рабы усыпили женщину и похитили спящего узурпатора. Его сейчас принесут».

«Илаг Кадахе, — приказал Мограбин, — помни, ты должен хорошо сыграть свою роль. Пусть царя доставят и посадят на этот деревянный табурет. Зажги огонь и при надобности воспользуйся им».

Негр принес жаровню, полную тлеющих угольев. Он подул, и пламя разгорелось.

Как только узурпатора усадили, Илаг Кадахе прорычал:

«Кто ты, несчастный?»

Изменник, не понимая, наяву он слышит этот страшный голос или во сне, растерялся, а потом ответил, заикаясь:

«Я… я… царь Персии».

«Ты? Ты — царь Персии? Эй, — негр обратился к четырем невольникам, что притащили узурпатора, — сто палок по подошвам^{309} этому рабу отца Бирминван-шаха за то, что он обманул своего господина путем отвратительного лицемерия, воспользовался стражниками, которых ему доверили, и обратил их против сына своего благодетеля. Таков приказ Накаронкира^[83]{310}».

Несчастный так громко кричал и визжал, пока его избивали, что перебудил бы весь караван-сарай, но Мограбин заранее заткнул уши его постояльцам. Одна пытка закончилась и тут же сменилась другой.

Негр приказал опять усадить царя на табурет.

«Этот злодей и лицемер хочет править, — прорычал Илаг Кадахе, — дайте ему скипетр, наденьте ему корону!»

Железные скипетр и корона докрасна раскалились в огне.

«Узурпатор не хочет брать скипетр! — закричал негр. — Наденьте ему корону!»

От раскаленной короны волосы на голове грозили загореться. Выбрав меньшее из двух зол, истязуемый протянул руку к скипетру и обжегся.

«А-а, пощадите! Пощадите! — закричал он. — О, Накаронкир! Я не хочу больше править!»

«Сколько часов ты еще пробудешь на троне, столько горящих углей ты положишь себе на голову», — повелел Илаг Кадахе.

«Нет, Накаронкир, я отрекусь. Где Бирминван-шах? Пусть он царствует вместо меня!»

«Ты сам должен найти его, — отвечал негр. — Пусть двор, столица, вся страна оденутся в траур, пусть ищут повсюду великого царевича, и, как только его найдут, с обнаженной головой и босиком припади к его ногам вместе со своими трусливыми приспешниками».

«А-а! Уберите скипетр, уберите корону, — молил узурпатор, который мучался больше от страха, чем от боли. — Я сделаю всё, как велит Накаронкир».

«На сегодня хватит», — решил Илаг Кадахе.

Четыре невольника схватили царя, усыпили и положили обратно под бок прекрасной черкешенки, которая, проснувшись, никак не могла понять, почему ей позволили так долго спать и отчего так отвратительно пахнет горелым.

Оставшись наедине с моим отцом, Мограбин начал прибираться в комнате.

«Я хотел продемонстрировать тебе, на что готов пойти ради услужения своим друзьям. Если с царем здесь обошлись сурово, то его визирям и эмирам пришлось и того хуже. Пощадил я только одного — сына узурпатора, потому что прекрасная Лаила так его наказала, что он стал вести себя с ней очень и очень почтительно».

Тут любопытство моего отца перешло все границы.

«Что же такого сделала Лаила, чем заслужила твою похвалу?»

«Дело давнее, но стены дворца столь толсты, что о нем прознал я один и только сегодня… В первую брачную ночь молодой муж явился к жене с объятиями и поцелуями, а она плюнула ему в лицо.

„Дерзкий раб, — воскликнула царевна, — как ты посмел взять в жены будущую супругу твоего повелителя! Что ж, я воздам тебе по заслугам“.

Сей отпрыск тирана, ничуть не похожий на своего отца, отпрянул в смущении, но просить прощения не стал.

„Позволь мне, госпожа, — сказал он, — прилечь у твоих ног. Я уважаю твои чувства. Их свидетельство на моем лице, однако я не считаю себя оскорбленным. Я безропотно снесу унижение, но боюсь отца и предпочел бы умереть, чем сделать его твоим врагом“.

„У тебя благородное сердце, — заметила Лаила. — Я прощаю тебя. Прости и ты меня. Спи спокойно“.

Все последующие ночи прошли так же, как первая, и твоя невеста по-прежнему чиста перед тобой. По-моему, это лучшая новость из всех, что я мог тебе принести, не считая тех, что мы услышим завтра… Любопытные вести дойдут до нас, ибо я еще не всех виновных подверг избиению палками. Хочу, чтобы они смогли добраться до дивана, который состоится завтра. Я так или иначе тоже буду там и принесу тебе подробный отчет. Сейчас уже поздно, советую тебе отдохнуть».

Отец охотно прислушался к совету, ибо известие о том, как курдская царевна обошлась с сыном узурпатора, позволяло ему надеяться на весьма сладкие сны. Что до Мограбина, то он, наверное, спал лишь вполглаза. Заснув далеко за полночь, колдун встал до зари и покинул караван-сарай еще прежде открытия городских ворот.

В тот день он вернулся раньше обычного.

«О, Бирминван-шах, — весело сказал Мограбин, — вот бы ты позабавился, кабы побывал в диване вместе со мною и узнал, о чем там шли разговоры! Я подслушал, как четыре визиря, которые от страха забыли о взаимном недоверии и скрытности, прежде чем рассесться по местам, делились друг с другом своими снами. Совпадение ночных видений не только напугало их, но и привело в полнейшую растерянность… Они подозвали к себе главных законников и по секрету поведали о случившемся. Сановники поразились до глубины души. Не поверить сокрушенным и подавленным визирям они никак не могли, ведь чуть позже явились эмиры-военачальники и чуть ли не слово в слово воспроизвели те же рассказы. Видел бы ты это собрание: сто человек, включая стражников и мелких придворных, разбились на группки и шептались только о снах и Накаронкире. Этот дух любит внушать страх, и никто не позволил ему удовлетворить свою страсть лучше меня. Наконец первые лица собрания, а также старейшие члены дивана, посовещавшись за закрытыми дверями, согласились исполнить волю Накаронкира, который столь доходчиво сумел ее разъяснить… Тут объявили, что царь плохо себя чувствует, но каждый понял, что Небо не оградило и его от прихотей ночного духа. Все опасения, кроме того, что внушил им грозный Накаронкир, испарились, и трем избранникам поручили объявить узурпатору, что он должен незамедлительно отдать приказ о розыске Бирминван-шаха и его возвращении на престол… Я последовал за ними. Если бы не ночная встряска, несчастный оказал бы посланцам дивана плохой прием. Однако какая скрытность, какое лицемерие! С палеными волосами, с ожогами на лбу и ладонях, в общем, с очевидными свидетельствами встречи с Накаронкиром, этот негодяй невероятно терпеливо, ничем не выдав своего страха и смятения, выслушал чужие истории, а затем обратился к собравшимся с речью.