Переодетый до неузнаваемости, первый визирь Харуна ар-Рашида, как и все остальные, пребывал в недоумении, ибо справедливо полагал, что имя его никому не ведомо. Однако, поскольку Яхья Бармекир обещал ему нечто необыкновенное, Джафар решил, что оказанный ему по дороге в Дамаск прием служит приуготовлением к чудесам будущим.
Когда пир подошел к концу, Шебиб отвел своего гостя в сторону и сказал:
— Ты, должно быть, устал с дороги. Если это место устраивает тебя, можешь тут отдохнуть, и помни, что всё здесь твое. Если же хочешь продолжить путь, то в Дамаске тебя ждет дом, и в нем ты тоже будешь полноправным хозяином, а я стану слугой твоим, дабы восполнить всё недостающее.
Джафар выразил желание повидать Дамаск, ибо никогда в нем не бывал, и Шебиб, попрощавшись с другими гостями, отправился в путь вместе с ним, проводил к себе домой и разместил в своих собственных покоях, куда приказал поставить еще одну, и притом самую роскошную, кровать.
Гостеприимство, доходящее до последних мелочей, выказываемое с таким чистосердечием, открытостью и доверием, безгранично восхищало высокородного Бармесида и крайне расположило его к великодушному и щедрому хозяину. Их беседы, поначалу касавшиеся самых общих тем, дали Джафару возможность открыть в Шебибе привитые обществом, развившиеся в учении и обогащенные опытом ум, тонкость суждений и прекрасную душу. В то же время визиря поражало, как подобный человек, находясь в расцвете лет, при всем его достатке живет как будто совсем один — без жены и детей. Джафар не понимал, почему столь законопослушный во всех прочих отношениях мусульманин нарушает закон, предписывающий брак людям его положения и порицающий тех, кто добровольно рискует уйти в мир иной, не оставив потомства{68}. И однажды Джафар с великой осторожностью осмелился спросить Шебиба, почему тот не женат.
— Что заставило тебя так подумать? — удивился Шебиб.
— То, как ты меня привечаешь, — отвечал визирь, — и то, что ночью в твоем дворце нет никого, кроме нас. К тому же твои непрестанные заботы обо мне и других людях само собой должны лишать твою семью положенного внимания. Одним словом, ты устроил всё так, что мы не расстаемся ни на минуту.
— Это самое меньшее, что я мог сделать, — заверил визиря Шебиб, — дабы показать себя достойным милости, оказанной мне судьбой, которая позволила мне принимать такого человека, как ты. Я должен быть всегда у тебя под рукой, чтобы исполнить любое твое пожелание, и я укрыл бы тебя в мое сердце, если бы это место пришлось тебе по нраву.
Джафар, увидев, что с ним, хоть и неузнанным, обходятся столь исключительным образом, снова расценил это как одно из чудес, обещанных отцом.
В этом доме не жалели ничего, лишь бы сделать так, чтобы Джафару было и удобно, и приятно. Однако, хотя Шебиб старался всячески развлечь своего выдающегося гостя, он различал на лице его следы печали и беспокойства и очень хотел узнать их причину.
Князь Бармесид счел его достойным доверия и начал с таких слов:
— Благородный Шебиб, знай, ты принимаешь у себя несчастного визиря, изгнанного с глаз повелителя правоверных, Джафара, у которого нет никакой надежды вернуть милость халифа, ибо тот поставил ему условие невыполнимое. Знай, что я нахожусь на краю пропасти и, если не справлюсь с загадкой, мне не сносить головы.
— Мой господин, я никогда тебя не видел, — промолвил Шебиб, — но прекрасно знал, кто ты, когда пригласил в свой дом. И я знал, кому воздаю должные почести, кому служу и приказываю служить, хоть и хранил это в тайне. Я ждал тебя, когда ты явился в мой сад.
— Кто же предупредил тебя о моем странствии, ведь я и сам не ожидал, что отправлюсь в путь? — удивился Бармесид. — К тому же я покинул Багдад столь поспешно, что известие о моем прибытии не могло меня опередить.
— Призна́юсь, — отвечал Шебиб, — способ, благодаря которому я всё узнал, был необыкновенным. В моей библиотеке есть бесценная книга, ты должен знать, о чем я говорю, поскольку ее написал один из твоих предков. Так вот, «Джафер» можно открыть только в определенное время и, открыв, узнать правду. Как только наступает дозволенный час, я обращаюсь к ее страницам, дабы приготовиться к будущему. На этот раз мне в руки попался второй том, и я нашел там три буквы: «Джим», «Ба» и «Уау»{69}, то есть твои инициалы… На следующих страницах я увидел числа, которые снова отослали меня к этим буквам, я провел вычисления по всем правилам каббалы{70} и узнал, что Джафар Бармесид, визирь, призван в Дамаск велением судьбы, которая уготовила ему серьезные испытания, и что в такой-то день он прибудет один, переодетый до неузнаваемости… Понимая, что ты достоин особого обхождения, я возблагодарил небеса, чья милость позволила сделать мне столь чудесное открытие, и с того самого момента почитал себя орудием твоей судьбы. Я поспешил за город и стал готовить всё к твоему приему. Я нарочно пригласил на этот день всех наших придворных, и они не могли не удивляться, глядя на почести, которые я тебе воздавал, и на празднество, устроенное в твою честь, ибо ты казался обыкновенным чужеземцем, явившимся по воле случая. Впрочем, они и раньше нередко видели, как я отдавал предпочтение простым дервишам{71}. И поскольку они знают, что больше всего на свете я ценю науку, то приняли тебя за странствующего ученого… Я не открылся тебе, мой господин, с первого же дня, ибо желал поведением своим заслужить твое доверие. Теперь, когда ты узнал меня, во имя моего рвения, дружбы и радушия, во имя самого неба, которое соединило нас с неведомой целью, я прошу, изволь посвятить меня в подоплеку твоего изгнания.
— О Шебиб, — вздохнул Джафар, — даже если бы халиф, по воле которого я отправился в путь, приказал мне держать язык за зубами, я доверился бы тому, кто осыпал меня благодеяниями, не раз доказал свою дружбу и заслужил мою величайшую привязанность. Книга «Джафер» — вот причина необъяснимой моей опалы и моего прибытия в Дамаск.
И визирь поведал обо всем, что с ним случилось в царских архивах из-за «Джафера», и о том, какой странный способ вновь обрести вдруг утраченное расположение предложил ему халиф. Джафар рассказал также, как поддержал и обнадежил его отец, Яхья Бармекир, посоветовав немедля отправиться в Дамаск.
— Мой дорогой брат, — сказал Шебиб, — не тревожься и не печалься из-за того, что приключилось с тобою. Когда речь идет о воле небесной, сам халиф становится всего лишь орудием ее исполнения. Прими безропотно всё, что тебе уготовано. Мы не в силах стереть ни одной строчки из того, что записано в Книге судеб: покорность и почтительность — в них наша сила. Я предвижу, что ничего страшного с тобой не произойдет, кроме волнений, на которые ты сам себя обречешь, если понапрасну поддашься унынию. Ты выехал из Багдада один и благополучно добрался до моего дома, ты попал в дружеские руки; я сумел немного просветить тебя насчет того, что тебе предстоит пережить в Дамаске, куда судьба привела тебя с помощью мудрейшего отца твоего. Как видишь, до сих пор не случилось ничего такого, от чего стоило бы отчаиваться.
Джафар почувствовал, как рассеялась часть его тревог и опасений. Ведь он подозревал, что стал жертвой чьих-то козней — лживых обвинений, из-за которых разом утратил и уважение, и дружбу, и доверие халифа. Невыполнимое повеление объяснить смех и слезы, вызванные чтением книги в архивах, казалось Джафару резкой и более чем необычной манерой выразить недовольство, причину которого ему не захотели открыть. Теперь, после разъяснений Шебиба и данных отцом обещаний, случившееся виделось ему в ином свете, и визирь с полным основанием предположил, что предсказанные чудеса не за горами.
После подобных размышлений Джафар вновь обрел мужество и с легким сердцем давал согласие на всё, что предлагал Шебиб, дабы его развлечь. Он отправился вместе с гостеприимным хозяином в бани, на следующий день — в Большую мечеть{72}, а третий день посвятил прогулке верхом по городу и окрестностям. Изысканный стол в сочетании с тем, что умножает его приятность, а именно наслаждение глубокомысленной беседой, наконец, увеселения большого города — всё было в изобилии предоставлено Джафару, дабы не дать ему ощутить, сколь томительно время для тех, кого гложет нетерпение в ожидании счастья.
