Стремясь под руководством наставника придать порядок этим бесчисленным сведениям, Хабиб начал записывать всё, что узнавал, и для этого овладел искусством письма перьями, заточенными семью разными способами[74]{273}.
Однажды Саламис попросил сына поделиться с ним своими познаниями.
— Отец мой, — отвечал Хабиб, — тебе лучше попросить об этом моего учителя, он сумеет поговорить с тобою обо всем, что знает. Что касается меня, то я слушаю во все уши и смотрю во все глаза, но пером пользуюсь пока еще лучше, чем языком, и стремлюсь к тому, чтобы буквы, которые выводят мои пальцы, стали чисты и безупречны, словно морские жемчужины.
Саламис, очарованный ответом сына, спросил его мудрого наставника, чему еще он намерен обучить Хабиба.
— Твой молодой наследник, — отвечал Иль-Факис, — уже может предвидеть ответ, задавая мне вопрос. Я открыл его глазам великую книгу мира, теперь каждый самостоятельный шаг продвинет твоего сына вперед на целый стадий{274}. Учение, которое часто идет в стороне от применения знаний, лишь задержит дальнейшее развитие Хабиба, и потому, повелитель, пора моему ученику приступить к наукам, необходимым тому, кто в будущем возглавит шестьдесят шесть воинственных народов. В этом ему моя помощь не нужна, к тому же земля требует вернуть ей мой прах, и я жажду найти упокоение.
— Что за черные мысли?! — возмутился эмир. — У тебя впереди еще годы и годы, и моя казна позволит тебе насладиться ими сполна.
— Нет, повелитель, мне теперь всё едино — что песчинка, что все земные богатства. Я уже давно мертв, ничего мне не нужно. Это тщедушное тело, которое я не стремлюсь сохранить, обязано продлением жизни своей лишь тайному Промыслу Божьему на благо Саламиса, а теперь судьбе угодно, чтобы я ушел.
— Что ж, прощай, почтенный Иль-Факис! — вздохнул эмир. — Дай нам обнять тебя в последний раз, расставание будет стоить нам горьких слез. Но мы найдем утешение, навещая твой шатер…
— Нет, мой шатер улетучится, точно туман от дуновенья ветерка, а я — как пыль, что этот ветер увлекает за собой. Прощай, Саламис, прощай, мой дорогой Хабиб, вспоминайте обо мне посреди грядущих невзгод.
Сколь опечален был Хабиб этой разлукой! Но какому суровому испытанию подверглось его любящее сердце на следующий день! Вернувшись в свой шатер, его мудрый наставник умер, и останки его немедленно захоронили, дабы защитить людей от страшной заразы, которую тело старца начало распространять, едва душа покинула его. Юный ученик оросил слезами грудь своей матери, и Амирала, утешая сына, восхищалась его добросердечностью. Она просила Хабиба обратить глаза к небу, ибо счастье человеческое целиком в руках Божьих. Сын Саламиса немного успокоился, но ему захотелось отдать последний долг своему благодетелю, возложить цветы на его могилу и помолиться о его душе, и ученик направился к шатру учителя с тремя венками из тех цветов, которыми люди выражают свою скорбь{275}. Нежная грусть овладела душой юноши и открыла дорогу слезам, что сами собой покатились по его щекам. Отдавшись сладкой печали, Хабиб помолчал какое-то время, а потом громким голосом начал свою молитву.
— Я топчу землю, в которой покоится тело моего дорогого Иль-Факиса. Ангелы смерти, когда вы приблизились к нему, чтобы забрать его душу, чувствовали ли вы то же, что и я?.. О Великий Пророк! Как ты принял в царстве своем этого правоверного мусульманина? Ты даровал ему нетленный венец, так сделай бессмертными и те скромные венки, что я принес к праху его. Душа моего дорогого Иль-Факиса бродит далеко от этих мест, но и на той бесплодной земле она прорастет цветами и травою точно так же, как один его взгляд и одно слово взращивали во мне тягу к мудрости и добродетели. Покойся с миром, благодетельная душа! Прими свидетельство моей признательности, я возлагаю венки на твои холодные останки! Ты научил меня справедливости, чувству долга, сладости дружбы. Я буду вечно ценить и помнить тебя и твои уроки.
Саламис ждал возвращения сына.
— Хабиб, — сказал он, — отдав долг благодарности твоему первому учителю, теперь следует подумать о том, чтобы приобрести знания и умения, необходимые воину и правителю. Ты мой сын, самим Небом тебе суждено стать после меня повелителем доблестных племен, находящихся под моей властью. Тебе придется возглавлять все военные походы, и этому тоже надо учиться. Ты должен закалить свое тело, чтобы оно никогда не знало усталости и сметало с лица земли любого врага. Сила в сочетании с ловкостью должна сделать из тебя самого бесстрашного и неутомимого воина. Ты уже начал овладевать оружием. Помни, только трус изнемогает под его тяжестью, настоящий же мужчина к ней привыкает. Как жаль, что среди моих воинов нет никого, кто мог бы просветить тебя в этом деле так же, как покойный мудрец во всех науках! Настоящего боевого наставника найти столь же трудно, как птицу Феникс. Великий Пророк совершил чудо, сохранив для нас жизнь Иль-Факиса, и только он, Мухаммад, может послать нам того необыкновенного человека, которого я хотел бы приставить к тебе.
— Отец, я играючи справляюсь с самыми сильными лошадьми, — отвечал Хабиб, — сила и мужество никогда не покидают меня. Прикажи мне снять это льняное платье и надеть железные доспехи: со щитом и копьем в руках я стану твоим первым братом по оружию! Ах, как бы мне хотелось расстаться с этой одеждой, которая делает меня похожим на девушку и скрывает силы, данные мне природой! Да, мне нужно научиться рассчитывать их и беречь, и я хочу этого больше всего на свете!
— О, бесценный божий дар! — Эмир обнял и поцеловал сына. — Благословенное дитя! Надежда моих народов! Тот, кто наделил тебя столь славными достоинствами, позволит нам найти способ их развить.
Едва они закончили разговор, как на границе их становища появился всадник, который попросил дозволения представиться эмиру.
— Пропустите его, — приказал Саламис. — Я всем сердцем желаю справедливости и мира на земле и хочу знать всех их защитников.
Прекрасная грива великолепного скакуна, на котором восседал неизвестный, оставляла на виду лишь макушку его шлема и развевавшийся над ним султан. Воин приблизился к шатру эмира и спешился. Хабиб взял его коня под уздцы и, прежде чем препоручить коня одному из конюших, спросил незнакомца:
— Доблестный рыцарь, что привело тебя сюда?
— Я пришел, — услышал он в ответ, — выразить почтение и восхищение добродетелям, мужеству и могуществу великого эмира бану хиляль Саламиса и просить его сына Хабиба ответить на благосклонность, что питает к нему прелестная дочь Йемена{276}. Рыцарь, которому посчастливится заключить ее в объятия, очень скоро, опьяненный блаженством, забудет обо всех опасностях, как прошлых, так и будущих.
Эмир не расслышал ни слова и поинтересовался, о чем шла речь.
— Отец мой, — сказал Хабиб, — этот благородный рыцарь просит дозволения приветствовать тебя и выпить со мною чашку кофе. — Обернувшись к гостю, юноша продолжил: — Рыцарь! Желать благосклонности дочери Йемена — значит прежде всего показать себя достойным тех чувств, которые она вселяет в сердца поборников славы. Ты ни в чем не будешь знать здесь отказа. Герой, коего ты видишь перед собою, и есть эмир Саламис, а я — его сын Хабиб.
Два воина приветствовали друг друга. Саламис в жизни не видывал столь прекрасного своей статью рыцаря, чье лицо было бы так величественно и в то же время полно очарования. Солнце сияло на его доспехах, и казалось, они излучают свет, а не отражают его. Подобно метеору, что пылает на небосводе, его шлем горел, как огонь, а меч сверкал, словно молния. Ни золото, ни адаманты не украшали вооружения иноземца — всем своим блеском оно было обязано лишь простоте своей и чистоте.
Пока неизвестный пил кофе, Саламис спросил, по какой причине тот прибыл в его стан.
— О великий и славный эмир! — отвечал рыцарь. — Я — парфянин{277} по крови и родился в сердце Индии. С детства я мечтал о победах и искал их на воинской стезе. Слава твоя достигла моих ушей и пробудила во мне дух соперничества, мне захотелось узнать поближе того, кто остается моим кумиром. Прибыв в твои владения, я узнал, что ты ищешь наставника для юного Хабиба. И, хотя он всему мог бы научиться у своего отца, я подумал, что сыну твоему нужен тот, кто будет постоянно следить за его упражнениями, и решил предложить свои услуги.
