До сих пор слышала его голос. Не постоянно. Волнами. Стоит отвлечься — и вдруг снова: «Восемь лет я ждал, пока ты сама увидишь правду. Дождался твоей казни».

Не знаю, что было больнее: сами слова или тот факт, что он был прав.

Он видел больше, чем я. Ждал. Отступал. Наверное, злился. Может, презирал меня за слепоту. А может, только себя — за то, что не вмешался раньше.

Последним звуком моей смерти стал его крик.

Не голос мужа. Не плач матери. Не шёпот Ливии.

Его крик.

Карета качнулась на повороте, и я ударилась плечом о стенку.

— Всё в порядке, миледи? — спросил Гаррет с козел.

— Да.

Нет.

В порядке не было ничего. Но живые должны заниматься делами, которые можно изменить прямо сейчас.

Сначала письмо.

Старая почтовая башня стояла у северного выезда из столицы. Когда-то здесь проверяли гонцов с перевалов, потом построили новые ворота, дорога сместилась, а башню оставили сторожам, крысам и тем, кто любил дела без свидетелей.

Гаррет остановил карету за складом муки.

— Дальше пешком, миледи. У башни люди.

— Сколько?

— Двое у ворот. Один на лошади ближе к дороге.

— Люди Берна?

— Похожи на тех, кто получает монеты и не спрашивает, чья кровь потом на камнях.

Я накинула капюшон.

— Гонец уже прибыл?

— Нет. С севера обычно спускаются после рассветной смены ветра. У нас четверть часа. Может, меньше.

Мы вышли.

Холод ударил в лицо. Не зимний, а северный — сырой, колючий, до странности родной. Я вдохнула глубже и вдруг почувствовала, как под кожей шевельнулась магия.

Слабая.

Но живая.

Магия Вейров не была яркой. Мы не поднимали стены огня и не лечили смертельные раны одним прикосновением. Наша кровь помнила клятвы, печати и границы. Умела узнавать подмену. Умела держать слово так крепко, что слово становилось силой.

В первой жизни магия уходила из меня медленно, как вода из треснувшей чаши.

Сейчас тонкая серебряная нить потянулась от кулона к северной дороге.

Письмо шло ко мне.

Настоящее.

— Миледи, — шепнул Гаррет. — Сюда.

Мы обошли склад и вышли к задней стене башни. В камне виднелась узкая дверь, почти скрытая плющом.

— Откуда вы знаете вход?

— Ваш отец однажды не хотел встречаться с людьми короля через парадные ворота.

Я почти улыбнулась.

Отец, кажется, правда не любил прямые двери.

Внутри пахло сыростью и старым камнем. Лестница была узкой, ступени — стёртыми и скользкими. Где-то наверху слышались голоса.

— …сказано забрать печать и отвезти Берну.

— А если девчонка узнает?

— Какая девчонка? Она до полудня из постели не выходит. Граф сказал, у неё нервы.

Я остановилась.

Гаррет потянулся к ножу, но я подняла руку.

Нервы.

Любимое слово. Им можно объяснить любой женский протест. Тебя лишают денег — нервы. Перехватывают письма — нервы. Выбирают мужа за твоей спиной — опять нервы. Очень удобная болезнь, особенно когда болеет не тот, кто ставит диагноз.

Голоса приблизились.

Первый мужчина спускался по лестнице небрежно, зевая.