Ворочаясь с боку на бок, я переключаюсь мыслями на Мину: ее голубые глаза сияют, носик морщится от смеха, благоухающие лилиями волосы ниспадают золотистыми волнами, как у сказочной принцессы, а пламя свечей превращается во что-то осязаемое. Я цепляюсь за память о ней и размеренно дышу, позволяя своему желанию полностью поглотить меня.

«Ну пожалуйста, – молю я туман. – Пожалуйста, перенеси меня к Мине».

Постепенно лампы в комнате гаснут…

Мои глаза распахиваются.

Я стою в доме, который мне незнаком. Какое странное, причудливое ощущение – я чувствую разделенность, раскол в своем физическом «я». Одна моя половина лежит на кровати в гостиничном номере, а другая озирает этот темный зал с обоями цвета сирени, истертыми половицами, вазой с цветками лаванды, которая двоится в зеркале с витиеватой рамой, и окнами, что выходят на дождливую, обсаженную деревьями улицу.

Я подхожу к цветам и вдыхаю их успокоительный аромат, вспоминая, как всегда любила лаванду Мина. Мои движения медленны и изящно-мечтательны, словно я снова хожу во сне. Когда же я поднимаю голову и вижу свое отражение в зеркале, то замираю как вкопанная.

Там запечатлен мой прежний образ – я такая, какой была раньше. Черные волосы собраны в тугой узел, изогнутые брови над широко распахнутыми глазами приподняты, а полные губы приоткрыты от изумленного осознания того, что моя кожа безупречна. На ней больше нет пунцовых капель, как нет и мерзких крапин в белках моих глаз. Моя теневая личина, свидетельство того, что сделал со мною Влад, загадочным образом исчезла.

Невесть почему в этом зеркале я такая, какой была всегда.

– Что происходит? – шепчу я. – Где я?

В коридоре что-то со стуком опрокидывается. Я спешу на звук, охваченная безумной надеждой; мчусь навстречу радости воссоединения, как заблудившийся моряк, вдруг вернувшийся в родную гавань. Каким-то образом мои усилия увенчались успехом: я убедила туман помочь мне. Но куда он привел меня – к Артуру или же к Мине?

Дрожащими руками я провожу себе по лицу.

И останавливаюсь в дверях кабинета, оклеенного темно-красными обоями. На полу здесь мягкий ковер, камин освещает полки с томами в кожаных переплетах и медными статуэтками. Передо мной стол красного дерева, который завален листами бумаги, исписанной небрежным, смахивающим на паутину почерком. Склянка чернил опрокинулась, и мужчина, который сидит за столом, с помощью носового платка и рукава своего бордового халата тщетно пытается остановить изливающуюся на бумаги струйку. В тот момент, когда наши взгляды встречаются, я понимаю, что туман, вопреки моим чаяниям, перенес меня вовсе не к Мине.

А привел меня к ее мужу, Джонатану Харкеру.

Мы с Джонатаном неотрывно глядим друг на друга. Удивление и разочарование борются во мне с негодованием, которое я испытываю всякий раз, когда смотрю на этого человека. Я никогда не могла найти с ним общего языка, а теперь мы одни, без Мины, которая послужила бы мостом между нами. Джонатан выглядит гораздо старше своих двадцати четырех, как будто постарел на целое десятилетие с тех пор, как мы с мамой устроили для них в феврале вечеринку в честь помолвки. За эти семь месяцев моя жизнь изменилась так, что и представить сложно, и, судя по внешности Джонатана, в его жизни тоже произошли изрядные перемены.

Отсветы камина выдают проблески седины в его темно-золотистых волосах. Подбородок и щеки, обычно чисто выбритые, обросли тощей бородкой. Тени углубляют впадины на выступах костлявых скул, и я с удивлением замечаю, как подрагивает рука, держащая носовой платок. Испуганным или неуверенным я еще не видела Джонатана никогда. Его показная невозмутимость всегда меня раздражала, как и надменная уверенность в том, что он вполне заслуживает такую женщину, как Мина.

Лишь в цепкости пронзительных серых глаз угадывается тот прежний Джонатан, который мне памятен, – служащий адвокатской конторы, умный, толковый, с хорошо подвешенным языком. Впрочем, нет… он ведь теперь больше не простой клерк. В своем последнем письме Мина рассказывала, что ее муженек после смерти мистера Хокинса унаследовал и его состояние, и юридическую практику, фактически даром заполучив столько благ сразу. Горечь переполняет мое сердце. Ну почему этот мир, который счел нужным уготовить мне лишь одно поприще – жены и матери, столь щедр к мужчинам, а они воспринимают свою свободу как должное?

– Я сплю, – с томной медлительностью произносит Джонатан, и на лице его одновременно отражаются страх и неверие. Он даже не замечает, что чернильные капли, падающие с носового платка, орошают ему халат. – Это всего лишь сон.

Клубы тумана вкатываются вслед за мной в кабинет.

– Где Мина? Я хотела видеть ее, а не тебя.

– Люси? Откуда ты вдруг взялась в моем сне? – спрашивает он, игнорируя мой вопрос. – Изо всех именно ты, покойная подруга моей жены. Я хранил Мине верность всегда, даже в самых своих сокровенных мыслях, хотя это было нелегко. Как я могу изменять ей сейчас, во сне?

– Ой, тоже мне скромник нашелся! А то я не помню, как ты пялился на красивых женщин.

Джонатан потирает утомленное лицо, пачкая чернилами щеки.

– Но мне снится совсем другая женщина. Мертвая. Та, которая мне, между прочим, и при жизни никогда не нравилась.

– Да неужели? Ах, какая потеря!

Вообще-то, я и сама всегда не жаловала Джонатана, однако слышать, что ему, видите ли, не нравилась я, довольно неприятно.

Он зажмуривается, а потом вновь открывает глаза, словно бы надеясь, что я вдруг исчезну. И заявляет:

– Я никогда не понимал, что у вас с Миной общего. Как она может любить такую тщеславную, избалованную и эгоистичную особу. Столь не похожую на нее саму. Разве недостаточно того, что эта сердцеедка, – Джонатан почему-то говорит обо мне в третьем лице, – вскружила головы трем достойным, дельным мужчинам, раскрутив их на предложение руки и сердца? И вот теперь и я тоже вынужден грезить о ней в своих снах? Ну и ну! Неужто никто не защищен? Сгинь, морок, и не возвращайся больше никогда!

Я хмурюсь:

– Ты всегда настолько груб в своих сновидениях? Вообще-то, если уж на то пошло, я тоже никогда не понимала, как Мина могла полюбить тебя. Такого чванливого и высокомерного, хотя в заслугу себе ты можешь поставить разве что везение.

Джонатан ерзает на стуле.

– То есть как это?

– Удача благоволит тебе, только и всего. А ты уж от спеси раздуваешься так, словно талант сочится у тебя из каждой поры, и…

Я чуть не спотыкаюсь о стопку бумаг и, раздраженная, подхватываю несколько листов.

– Вот! Мина, будучи гувернанткой, заставляла меня развешивать платья сообразно цветам, а ты позволяешь себе так захламлять кабинет! Почему здесь повсюду груды мусора?

Джонатан почему-то внезапно пугается еще больше.

– Ты ведь на самом деле не здесь, правда? – молитвенно шепчет он, а затем издает страдальческий стон. – Ну конечно же нет! Мне уже несколько месяцев плохо спится, и у меня помутился рассудок. Я всего лишь сплю, а Люси Вестенра…

– Да. Мертва. Ты это уже говорил.

При виде столь невыносимого зануды (бедная моя подруга!) впору закатить глаза, но я опускаю взгляд на бумагу, которую держу в руке. Там вверху нацарапана дата – «3 июня сего года», а далее следует: «Замок кажется огромным, судя по тому немногому, что я могу разглядеть, а по залам гуляет странный ледяной сквозняк, хотя все окна тщательно заперты…»

Увидев, что́ я читаю, Джонатан выскакивает из-за стола.

– А ну дай сюда! Тебе нельзя это смотреть! – кричит он, пытаясь вырвать у меня листы. – Верни немедленно!

Я сжимаю бумаги крепче.

– А что ты вдруг так всполошился? Подумаешь, всего-то дневниковые записи…

– Это не предназначено для посторонних!

Наши руки соприкасаются, и Джонатана словно бы вдруг ударяет током. Он летит на пол и в ужасе прижимается к столу. Должно быть, ощутил холод моей кожи столь же явственно, как я всегда чувствовала это у Влада. Но мои сны о Владе неизменно были томными, приятными и пронизанными темным желанием. Для Джонатана же это видение с моим участием – явный кошмар.