В 1735 году через Таймыр проходил отряд Великой Северной экспедиции, которую возглавлял Василий Прончищев. Под его командою было много мезенцев. Прончищев исследовал побережье океана от устья Лены до устья Енисея. Этими путями хаживали мезенские и пинежские поморы более двухсот лет, а если заглянуть в сумерки истории, то можно погрузиться в далекую древность, в те времена, когда к Ледяному океану прикочевали русские скифы: по лайдам бродили стада мамонтов и промышляли оленей саблезубые тигры. В моих рассуждениях нет ни капли фантастики; просто наш убогий скособочившийся ум никак не может залучить и пленить за жилистый хвостик убийственные факты из того времени и оживить их. Ах… эта заморная мамонтова кость, будь она неладна, сидела бы в ледяной мгле и не лезла наружу. Ухватила русских поселенцев пятнадцатого века прямо за пяту и заставила течь историческое время по другим часам. Теперь из бивней мамонтов точат биллиардные шары, а матерые леса, что стояли по лукоморью, превратились в нефть, из которой гонят бензин. Но стоит вернуться к Василию Прончищеву. 30 августа 1736 года у зимовья на реке Оленёк он сломал большую берцовую кость, и так неудачно, что вскоре скончался. В походе служила его жена Татьяна, и по смерти мужа она возглавила экспедицию. Но пережила Василия всего на 14 дней. Их похоронили рядом в устье реки Оленёк. В 1914 году члены экспедиции Вилькицкого назвали эту бухту в честь Татьяны Прончищевой… Гранитная какафония Бырранга, этот каменный хаос, не манил к себе поморов-промышленников: сунув нос в первый же распадок, они спешили прочь из ужасной земли, вставшей на дыбы, как уросливая лошадь: но таких непослушных жеребцов вздернулись тысячи, и каждый вздыбленный конь не слушался пришлеца, но пытался сронить с седла к подножию горы. Такая, наверное, мысль невольно путала дорогу охотнику. И если какая-то беда случалась со зверобоем в море и его выкидывало на берег, то редкий путник пытался спрямить дорогу через Таймыр, и потому затерявшуюся ватагу никто и не искал на Бырранге у сатаны в гостях.
В конце семнадцатого века из устья Енисея вышел с отрядом служивых людей на Восток промышленник Толстоухов по прозвищу Толстое Ухо, выходец из древних дворянских родов. На свои деньги сшил три коча и решил спрямить путь, плыть на Лену морем, вдоль берега Таймыра, хотя этой дорогой никто не хаживал до Толстоухова и о том не толковали. В последние двести лет в Скифском океане резко похолодало, и на мезенскую сторону навалилась стужа. (Морозные зимы я ещё застал в детстве: перепадало под минус сорок и ниже, да ветер хиус, да завальные снега… Такая погода нынче уже не прижимает.) Полуостров Таймыр, казалось бы, вечно пустующая земля, на которую самим Господом наложена таинственная печать ужаса, некая забытая страна, терра Инкогнита, зачурованная, заколдованная, сказочная, стихия, навевающая страхи, «владения мертвых». И к ней близко не подходи, и все старания русских мореходцев обогнуть Ледяной нос кончались крушением: вдруг налетит разбойный ветер и корабль выкинет на берег, иль зажмет льдами, а экипаж вместе с обломками судна затянет в ледяную прорву. Подойдут мореходы к Таймыру, и если нет ветра-противняка, ветра в зубы, то иль льды зажмут, иль попадет под днище невесть откуда взявшаяся каменная корожка и заберет в плен, и если есть возможность, то мужики вагами вздымают судёнко на торосящийся лёд и спешно разгружают походное артельное хозяйство на берег, тянут в сухое место и обреченно смотрят с «костяного» угора на свой коч, как обреченно погружается он в пучину вместе с нажитком.
Может, три столетия назад при великом князе Иване Калите, иль ранее того, ещё при Андрее Первозванном, жили по берегам Скифского океана те счастливчики, что в одно лето ходили водою от реки Мезени до Лены… Но, увы, даже слухов от них не осталось, и всякий след стерся.
Многие ученые и поныне отчего-то полагают, что лихими морскими волками в древности якобы были новгородцы… Да нет, кишка тонка; они, воинственные кочевники, бродили сухопутьем в Запечерье и в Двинские земли, а плавать по океану не решались. Только дважды владыка новгородский Василий снаряжал людей плыть до Печоры мимо норвегов. Суда дошли до огромного неведомого острова (Матки) и, не зная, что это за таинственная скалистая земля, с шапками снега на вершинах, один раз высадились с сомы, попытались взобраться на гору, но, напуганные полярным сиянием, скорее вернулись на корабль и с великими бедами вернулись в свой Новгород, рассказав архиепископу о виденном ими необыкновенном свете, льющемся цветными потоками с неба. Так новгородский владыка Василий в тринадцатом веке впервые узнал о северном сиянии и поведал об этом чуде всему миру, описав путешествие новгородцев в книге. Из этого похода вернулась лишь одна сома, другая утонула от разбойного ветра.
В семнадцатом веке мезенские и пинежские поморы часто ходили на Лену средним путём от Енисея до Нижней Тунгуски, дорогою груманланина Пянды через волока и каменные гольцы. От её истоков переваливались вместе с грузами на реку Лену, перетаскивали кочи, а спустившись до океана, иные мезенские смельчаки сворачивали к востоку, до Индигирки и Колымы, другие правили за ясаком на запад, к Оленьке и Анабаре, и, обложив податью ламутов, самоядь и юкагиров, возвращались морем обратно к воеводской избе, что стояла вверх по Лене за тысячу вёрст. А вот лукоморье от Анабары до Енисея, где гранитной стеною встречала Барраига – «страна мертвых», было безнадзорным, неуступчивым для торговцев, промышленников и государевых слуг.
В 1878 году швед Норденшельд под норвежским флагом впервые в полярной истории обогнул полуостров Таймыр. Знаменитый мореплаватель представлял трудность похода, готовился к нему, сознавая важность предприятия, изучал русские карты, встречался с поморами, брал у них свидетельства о нравах океана, как готовиться к зимовке, читал труды Ломоносова, путевые записки морских экспедиций, много лет посвятивших Арктике, свидетельства доносчиков и шпионов, во множестве болтающихся по северам после Смутного времени, плутовски проникающих в каждую прорешку русской нескладицы, чтобы улучить легкого прибытку. Ведь вся окаянная дорога от Канина до мыса Табина (Семена Дежнева) к тому времени уже была выложена русскими мореходами на географические карты.
И когда шведу Норденшельду удалось обогнуть Таймыр без зимовки, он испытал неведомое до сей поры счастие и небывалую сердечную радость. Норденшельд писал: «Вся обширная часть океана, простиравшаяся на девяносто градусов долготы от устья Енисея мимо Челюскина мыса, за исключением береговых объездов, никогда ещё не была проходима ни одним кораблем, не носила на своих волнах ни одного корабля». Дойдя до залива Челюскина, он взволнованно воскликнул: «Мы достигли великой цели, к которой стремились в продолжение столетий! Впервые судно стояло на якоре у самой северной оконечности Старого Света».
Понятна радость знаменитого европейца, но Норденшельд ничего нового не открыл, ничего не добавил к истории Арктики, ничего дельного не совершил, диких берегов не осваивал, острогов, выселок и слобод не ставил, кормные – охотничьи угодья не искал, к землице для пахоты не приценивался, к будущему житью племени не приглядывался, каково будет народу, если захочет тут бытовать, но лишь достиг зачурованного места, куда не ступала нога человека (так полагал путешественник), о котором много лет мечтал, но куда русские руки не доходили, знать время ещё не пришло. Но похвальной славы Норденшельд добавил для своей достойной фамилии изрядно и, к своей чести, на русское племя ни одного облыжного дурного слова не кинул, ибо со своей практики представлял, сколько мучительных трудов пришлось положить русскому человеку, чтобы достичь востока Сибири и водрузить над ним своё православное знамя.
К тому 1878 году, великому для шведского вездеходца, поморы, не имея особой обслуги, снаряжения, баз снабжения, станов и становищ, школ, больниц, денежных сундуков, банковского капиталу, вездесущих евреев – менял-процентщиков и поддержки властей, на утлых кочах, сшитых вересовым вичьем и деревянными гвоздями-нагелями, с ровдужными парусами из оленьей кожи, за пятьсот лет освоили и покорили в труднейших испытаниях огромный азиатский материк и заставили его служить России верой и правдой. И в этих трудах есть громадный, замечательно исполненный урок мезенских груманланов: и пусть былые успехи поморов ныне преданы забвению, и редко кто помянет их заслуги и героическую службу в казачьих ратях, а их подвигами пользуются зачастую мошенники и выжиги, мелкие меркантильные подельники, складывая уворованную казенную деньгу в свою зепь; но что нам, русским, похваляться и считаться поклонами, если мы родовою памятью знаем, что в московский денежный скоп приложены, может, главные (для того смутного времени) спасительные поморские рубли. Мезень изрядно потрудилась в Средние века, не жалея своей горбины; приклонив под Москву Сибирь, тем самым помогла осилить немецкого изверга в 1941… Хорошо, если Москва будет помнить и почитать заслуги поморов: но и поныне черпая богатств из мезенских угодий, она не спешит облегчить несносимую жизнь северян.
