В том же году Семен Иванович взял в жены якутку Абакаяду, дочь тойона Онакая, которая, по легенде, принесла могутному русаку сына Любима…

Среди тысяч гулящего народу, что трудился, воевал, не жалея сил, озоровал на просторах Сибири, Семен Иванович Дежнев не потерялся за спинами дерзких поморцев, но показал свою сметку, промышленную удачу и умение ладить с людьми разного достоинства и дикого племени, которое возникало вроде бы ниоткуда и вдруг мгновенно сбивалось в решительное войско. Они не отдавали главу рода в аманаты, но цепко держались за своего главного мужика, любили и почитали, не жалея даже собственной жизни ради бесценного здоровья своего князьца. Зарубали свой острожек напротив казачьего, куда хоронились в засаду сотни якутов, навастривали против «урусов» свои ножи, выцеливали стрелы, десять-двадцать якутских мужиков на одного казака, и надо было затаивать глубоко в груди даже малейшую человеческую слабость, чтобы не выдать взглядом свою малость. В бою с тунгусами Дежнев был впервые ранен, отряд Стадухина потерял лошадей; на реке Оймякон срубили острожек, против пятидесяти казаков пятьсот тунгусов, юкагиров. Стадухин покинул острожек с ясаком, чтобы сдать собольи сорочки якутскому воеводе, а горстка казаков осталась оборонять зимовьё против огромного войска «иноземцев». Дежнев был тяжело ранен стрелою в грудь. После зимовки, когда сошел лёд, пеши спустились вниз по Оймякону, стали шить малые кочи, но службу царскую не бросали даже в гибельных обстоятельствах, всюду искали племена «туземцев» в низовьях Индигирки, чтобы обложить ясаком. Но их опередил другой якутский отряд сборщиков и обложил «иноземцев» данью: пришлось идти дальше, на реку Алазею.

…Стадухин был энергичен и чрезвычайно удачлив и скоро дорос до атамана. Куда бы ни двинулся азартный пинежанин, везде его как бы поджидали открытия. Так летом 1643 года отряд казачьего атамана Михаила Стадухина, в котором простым казаком служил Семен Дежнев, открыл реку Колыму и заложил зимовьё, а на этом месте братья Коткины, родом из Мезени, поставили Средне-Колымский острог. Начальный человек по всей Колыме мезенец Кирилл Коткин зарубил Нижне-Колымский острог, откуда через четыре года он же на свои средства собрал с приказчиком из Холмогор Федотом Поповым поход на Восток, тогда в отряд и попросился целовальником рядовой казак Семейко Дежнёв, обещая собрать для царской казны 200 соболей. Наперебой пошел Анкудинов, посулился собрать с ясачных 230 соболей; Дежнев не собирался уступать власть в команде и дал слово собрать ясаку 250 соболей, но, зная дикую натуру земляка, послал на него «ябеду» якутскому воеводе Мусину-Пушкину и не взял Анкудинова с собою, чем нажил себе лютого врага.

Таким же супротивником Дежнева стал и атаман Михайла Стадухин, полагавший, что это он по всем правам казачьего войска должен быть начальником всей экспедиции к Анадыри-реке, а не этот выскочка с Кулоя, которого Стадухин ещё в Енисейске забрал в свой отряд как земляка, почти родника-пособника в этой гиблой сибирской стороне, где каждый решительный воинственный человек дороже золотого слитка. И до последнего случая дружба меж земляками не нарушалась.

Ещё на выходе из устья Колымы экспедиция потеряла три коча из семи, их сбило «борой», и крутой сувой закрутил к неведомым островам, где жили зубатые люди (алеуты) …В августе выкинуло на гранитные утёсы коч Анкудинова. Сам Дежнев потерял судно южнее Олюторского залива… (Поход Дежнева описан в книге «Груманланы. Венчание с океаном»).

Уже будучи казачьим атаманом, Стадухин беззастенчиво грабил спутных людей, его и с властями не брал мир; идя на Анадырь прямиком через гольцы на выручку Дежневу, обещал прикончить пермского казака Мотору со всей его командою, отобрать пожитки, хлебы и пушной ясак. Мотора пожаловался Дежневу, что Стадухин преследует его и угрожает ограбить и убить. Дежнев, зная норов атамана, заступился за Мотору, не дал в обиду, и Стадухин, видя, что у земляка из деревни Есиповская, что спряталась от реки за таежной гривкой возле Кулойского волока, власть над Анадырем не отобрать, в остроге не остановился, а миновал зимовьё стороною. Дерзкий атаман Михайло Стадухин, наверное, не терпел соперников, и, понимая, что целовальника Дежнева ему в этот раз не одолеть, отступился от Моторы и круто повернул в северные пустынные леса Приамурья, перевалил через каменные гольцы и бродил два года невдали от Байкала, объясачивая чукчей и бурят, якутов и юкагиров, племена тех князьцов, что укрылись в тайге от настойчивых московитов, избежав податей. Атаман-поморец Михайло Стадухин сделал в те годы много выдающихся открытий во славу русского отечества и значительно пополнил московскую казну, которая остро нуждалась в серебре. Так получилось, что боевое мужественное поморское племя, освоившее Сибирь, в основном вышло из Мезенской волости, с Мезени, Пинежки, Кулоя, Печоры, Северной Двины, Онеги, Великого Устюга, с Моря Студеного, Колы и Печенги, где прежде обитали сарматы, словены, чудь, лукоморцы и скифы, – из самой-то глубины Русского царства, и не только сохранило его, но и приумножило, придало особенных национальных черт, отличающих от лукавого протестантского запада.

Тут самое время ещё раз напомнить имена Пантелея Пянды, Волка, Курбата Иванова, Стадухина, Анкудинова, Федота Алексеева, Семена Дежнева, Мотору, братьев Ружниковых, братьев Коткиных, Посника Иванова, Перфильевых, Алексея Чикачева, Откупщиковых (отца и сына), Рогачева, Савву Фофанова, Савву Лошкина и сотни других мезенских промышленников (всех не упомнишь), которые ходили на зверобойку на Матку и Грумант, Колгуев и Обь, а после обходными путями подались на Таймыр, на Пясину, Хатангу, Анабару, Лену, на Камчатку, Амур и Байкал, где много потрудился мезенец-картограф Курбат Иванов.

Их охота за соболями и новыми землями начиналась с Мангазеи, с потаённой зимовьюшки мезенских промысловиков, которые запохаживали на Восток в древние от нашего взора и памяти чудные долетописные времена, когда подле Скифского океана жили совсем иные люди с иными нравами и обычаями, но с нашим обличьем, и мезенцы лишь наследовали их нажитой опыт, становья и земли. А мы с легкостью скинули с сердца своё детство и юность, начав биографию с минувших дней Великого князя Ивана Калиты, приняли их за начало русской истории. Наконец, настало время встряхнуть минувшее, сдуть пыль с пожелтевших её страниц и наполнить русским ветром новые паруса. Чтобы воскликнуть: «Братцы… Здесь русский дух, здесь Русью пахнет!.. Быть русским, какой восторг!»

Наверное, все походники, кто плавал в Ледяном океане, спотыкались о полуостров Таймыр, о «землю мертвых» Быррангу: людьми овладевал панический ужас, когда мрак гранитных склонов тесно обступал их, как бы запирал воздух в груди: из этой преисподней, так искусно скроенной из вечного материала, гранита, самим диаволом, хотелось скорее выскочить на волю, где, хоть и на короткое время, но встаёт над головою солнце, и в соседстве с ним кочуют в аере радостные ангелы, выпевая божественные стихиры… Ведь и Норденшельд, пройдя вдоль берегов Таймыра и весьма гордясь своим героическим действом, в глубь Бырранги не решился войти, наверное, сознавал свою малость пред полчищами каменных идолов…

Но эти таинственные тягостные ущелья под пятою исполинских гранитных нагромождений, увенчанных папахами снега и льда, летом пестрые от цветов наволочки и не знавшие косы высокие жирные травы уступистых бережин, витые излучины искрящихся бурных вод исследовал русский капитан Прончищев со своей супругой и помощницей, отважной спутницей в арктическом походе. Сначала сломал ногу и неожиданно скончался начальник русской экспедиции Прончищев; его жена взяла команду над гидрологами, но через четырнадцать дней злой рок подобрал и её в свою смертную ладью; вдруг почувствовала себя дурно и умерла одним днём мужественная груманланша, именем которой позднее назовут залив… «Земля мертвых» Бырранга, былая родина мамонтов, носорогов и саблезубых тигров, под свой покров на жертвенный алтарь приняла и упокоила молодую семью Прончищевых… Там они и погребены рядком на берегу Ледяного Скифского океана…