О в ч а р о в. Я провожу вас.
С о ф ь я М и х а й л о в н а (всматриваясь в его лицо, сквозь слезы). Прошу, только никогда, слышите, никогда не думайте обо мне с жалостью, как о доверчивой, обиженной судьбой туземке. Обещаете?
О в ч а р о в. Обещаю. (Поцелуй.)
Уходят. Справа появляется А н и с и м. Молча провожает их взглядом. Потом смотрит на освещенные окна дома.
А н и с и м. Нет в жизни твердости. Нет. (Обернулся, увидел Васену.) Опять? Чего тебе?
В а с е н а. Не отталкивай меня. Не гони. Я уж и так на себя походить перестала. Никого видеть не хочу. Ну, не любишь — не люби, но хоть одно… одно ласковое словечко скажи… Скажи. Тебе одному тоже холодно. Заботы гложут. Напасть этакая свалилась. (Припала к его груди.) Не гони. Вдвоем легче. Не гони.
А н и с и м. Ладно.
В а с е н а. Не сердись, не кричи.
А н и с и м. Ладно. (Пауза.) А ты будь потверже.
В а с е н а (сильнее прижимаясь к нему, чуть слышно). Буду.
А н и с и м. Успокоилась? (Пауза.) Эх, ты… Ничего не слышишь?
В а с е н а. Ничего… Ничего…
З а н а в е с.
ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Та же обстановка. Короткая июньская ночь. Возле крыльца Т а н я и С л а в к а.
Т а н я. Славка, не задерживай меня, пора спать.
С л а в к а. Побудь еще, пока дядя Анисим не спугнет.
Т а н я. Пойми, поздно. Сколько времени?
С л а в к а. Часы дома забыл. Я всю ночь не усну.
Т а н я. Правильно. Настоящие изобретатели по ночам не спят. Вначале потому, что никак задачу решить не могут, а потом от волнения, что все удалось, что пришло бессмертие.
С л а в к а. До бессмертия мне далеко. Подумаешь, открытие.
Т а н я. Так ведь ты едва начинаешь. Жизнь впереди большая. Трудно сказать, кем ты к старости будешь. Но раз спать не можешь, волнуешься — верный признак: быть тебе знаменитым. Да, да. Уж я-то знаю. Иван Прокопьевич про многих ученых мне рассказывал. И все они начинали с самой что ни на есть ерунды, но переживали так, что слов нет.
С л а в к а. Я надеялся, что вместе просидим до утра.
Т а н я. Глупый. Во-первых, дядя не позволит. Во-вторых, мне, наоборот, хочется проснуться по твоему сигналу. Услышу я его или нет.
С л а в к а. Да уж ты не сомневайся. Одни мертвые не услышат.
Т а н я. А я наработаюсь да с тобой засижусь, и впрямь сплю как мертвая. Так что лучше меня никто не проверит. Ну а потом все-таки больно меня обидел Краснощеков. Как ни пытаюсь забыть, не могу. Хочу с тобой поласковее быть, да где там. На тебя тоску нагоню. Лучше пойду спать.
С л а в к а. А я-то мечтал.
Т а н я. И у меня была мечта. Кто я? Простая работница совхоза, птичница. Кто ни посмотрит, скажет — замарашка, а я, как Золушка, могу стать королевой.
С л а в к а. А мне бессрочную увольнительную?
Т а н я. Помолчи. Есть наша вина в том, что на базарах спекулянты дерут за одно яичко по пятнадцать копеек? Есть. Судить их, расстреливать — только время тратить. Они, как грибы поганки после дождя, лезут слоями. А вот представь — однажды утром на все рынки, сколько их есть, приезжают груженные ящиками машины. На машинах мы. Граждане! Подходите, покупайте. Десяток яиц двадцать копеек. Тихо, не толкайтесь. Не давите друг друга. И до вечера машины бы шли и шли. Первыми, конечно, целые горы накупят спекулянты. Покупайте, черт с вами. Назавтра опять поток машин. Покупатели уже спокойнее, не так толкаются, как вчера. А спекулянты все деньги из сберкассы забрали, чтоб скупить побольше. И назавтра опять машины, машины, а я кричу: «Граждане, отныне и до конца года десяток стоит десять копеек». С одного нашего рынка в городе восемнадцать машин «скорой помощи» едва успевают увозить спекулянтов с инфарктами, расстройством желудка и даже потерявших рассудок. Яйца портятся, капитал пропадает, и нет желающих платить дороже десяти копеек. Всеобщий крах спекулянтов. Вот тогда бы я почувствовала себя королевой. Я иду, а мне все улыбаются и не смотрят, что мое платьишко выгорело, на голове платочек за полтину, на ногах кеды с дырками. Приодеться я и после успею, а вот в таком виде чтоб встречали, как знаменитую актрису, этого на всю жизнь хватит. А Краснощеков меня за воровку признал. Вот уж два дня прошло, Софья Михайловна сама меня утешала, велела не обращать внимания, а я не могу успокоиться. Так противно, что на работу через силу хожу.
С л а в к а. Я тебе тоже говорю — плюнь!
Т а н я. Кто я для тебя? Чужая? Посторонняя?
С л а в к а. Самая дорогая. Дороже для меня никого нет.
Т а н я. Как же тогда ты можешь так говорить? Ведь у меня душа одна-единственная. Сегодня в нее мимоходом комок грязи бросят, завтра кованым сапогом залезут, потом кто-нибудь врать заставит. Что же от нее останется? В кого я превращусь? В халду, без стыда и совести, которой на все наплевать. Ты же сам от меня откажешься.
С л а в к а. Ну скажи, что я должен сделать?
Т а н я. Во-первых, будь умным. Во-вторых, терпеливым.
С л а в к а. Танюша, я тебя люблю. Мне нравится, что ты очень трезво рассуждаешь. Но вот эти твои во-первых, во-вторых… Что-то мне от них не по себе.
Т а н я. Что же мне, Славушка, остается делать, если ты не умеешь рассуждать? Приходится и за тебя и за себя думать. Как увижу, что ты можешь за двоих соображать, так перестану.
С л а в к а. Давай поженимся скорее, и я тогда все на себя возьму.
Т а н я. Ну вот, опять я принимайся за то же. Во-первых, всего ты на себя, как ни старайся, не возьмешь, а во-вторых, есть кроме тебя добрые люди. Они мне помогут. (С испугом.) Кто-то идет. Наверное, дядя. Прощай. Уходи. Увидит, будет ругаться. (Скрылась в подъезде.)
Славка убежал за угол дома. Идут К р а с н о щ е к о в и Т е р е н т и й. Оба на «взводе».
Т е р е н т и й (помогает Краснощекову сесть на скамейку). Доковыляли. И никого не встретили. Все чин чином. До постели доберетесь или проводить?
К р а с н о щ е к о в. Что значит проводить? Я сам прекрасно могу. Я же не пьяный. Оставь меня.
Т е р е н т и й. Оставайтесь.
К р а с н о щ е к о в. Все, братец, все. Иди, спи спокойно. Я же сказал — отчаливай.
Т е р е н т и й. Спокойной ночи. (Уходит.)
К р а с н о щ е к о в. Помощник. Как будто я не самостоятельный. Все спят… Все честные труженики. И мои бывшие коллеги. Ох, подлецы, подлецы. Вытурили меня на заклание, а сами остались в городе. Теперь похихикивают ночами в подушки, а днем речи закатывают, в грудь себя колотят. Как это сказала Софья — это не механика, а философия. Удумала! Философия! Ну, пусть философия. Ладно. А я спрошу, кто ее понимает по-настоящему? Кто? Молчите? Замерли?.. Кого я спрашиваю? Ведь никого нет. Пусто. (Пауза.) Немного перебрал снадобье. (Смеется.) До чего же талантлив наш мужик. Терентий, это я про тебя. Ты современный алхимик. (Пауза.) Ушел. (Пауза.) Забрось его голенького на Луну, он и там наплюет на все законы этой самой вселенной и начнет гнать самогонку из ничего. Из безвоздушного пространства, из метеоритов, из пальца. (Пауза.) Спит милая Маша. Как она меня удивила. Сама, сама хочет быть моей женой. (Плачет.) За что мне такое счастье? Ведь я от радости, от удивления выпил. А что? Кто посмеет сказать, что я день прожил напрасно? Кто? Ну, попробуй! Все же я ученый-птицевод. Но кто бы знал, до чего я ненавижу куриц. В теории, на столе они еще ничего, а в натуре… Более противной твари нет. Чтоб они все передохли. Займусь я ими по-настоящему. Еще многие будут удивляться, многие станут мне завидовать. (Заметив подошедшего Славку.) Ты кто? Дружинник?
С л а в к а. Свистнуть тебя разок, что ли?
К р а с н о щ е к о в (встает). Я тишину не нарушал. Полный порядок. Скажи, разве у вас тоже есть вытрезвитель?
