С о ф ь я  М и х а й л о в н а. А я его боюсь. Хотя внешне он напоминает мне профессора Зеленина. Читал нам почвоведение. (С болью.) Ах, Анисим, Анисим! Жила я, как все люди, занималась своими обычными, самыми незаметными делами.

А н и с и м. Шутишь. Вон какой совхоз тащишь.

С о ф ь я  М и х а й л о в н а. Именно, что тащу. Из последних сил. Как-то опустилась, потускнела, о многом забыла. И вдруг вот теперь поняла, что я как-то очень близка к необычайному, редкому, прекрасному, о чем станет говорить весь мир, о чем будут писать много лет спустя, когда и меня-то все перезабудут. Нет, нет, не только потому, что академик Смолин живет тут же, а потому… я даже не могу это ясно сказать… Видно, я тоже как-то связана с этими делами, понимаешь?..

А н и с и м. Как не понять?

С о ф ь я  М и х а й л о в н а. Только мы сами виноваты перед собой, что не находим в себе силы всегда видеть в окружающем великое, вечное, неповторимое. Тонем, как мухи в патоке, в ежедневных заботах, в мелочной суете, и становимся серенькими, невзрачными, пугливыми. Робеем перед хорошо одетыми людьми. Даже стесняемся с ними говорить, спорить. Стыдимся, что заняты самым древним трудом — сеем хлеб, разводим скот.

А н и с и м. А куда они без нас?

С о ф ь я  М и х а й л о в н а. Верно. Но кто теперь по-настоящему ценит хлеб? Кто считает за грех смахнуть крошки со стола на пол? И все же, коль привелось побыть рядом с людьми умными, смелыми, и мне захотелось быть такой же. Чем я хуже других?

А н и с и м. Ничем. Женщина хоть куда.

С о ф ь я  М и х а й л о в н а. Мы же не бедные родственники. Не мы у них в гостях. (Прислушалась.) Наверно, меня ищут.

Слышен женский пронзительный голос: «Софья Михайловна!»

Так и есть. Зовут. Ну что ж, Анисим, будем смелыми. Как выберешь участок — приходи.

А н и с и м. Постой. Как тебе сказать, даже не знаю.

С о ф ь я  М и х а й л о в н а. Говори скорее, не тяни. Ждут меня.

А н и с и м. Видишь ли, был здесь недавно твой, первый…

С о ф ь я  М и х а й л о в н а. Нет! Нет! (Пауза.) Что ему нужно? Чего он еще хочет? Зачем ты мне сказал?! Умер он для меня, умер.

А н и с и м. Я и не хотел. Но и не предупредить тоже нельзя.

С о ф ь я  М и х а й л о в н а (решительно). Говори.

А н и с и м. Пока, говорит, одна живет, пусть не беспокоится. Не покажусь. А если что — вернусь. Понял так, что другого не хочет допустить.

С о ф ь я  М и х а й л о в н а. Убить, что ли, грозился? Кого? Меня? Другого?

А н и с и м. Кто его поймет.

С о ф ь я  М и х а й л о в н а. Ладно, Анисим, учту. Спасибо, что сказал.

Уходит. На крыльце появилась  В а с е н а. Она закончила работу, привела свою внешность в порядок, и, видимо, ждала ухода Софьи Михайловны. Проводив ее взглядом, тихо приблизилась к Анисиму.

В а с е н а. Ну как, уходишь или нет?

А н и с и м. Была бы ты поумнее, ты бы о чем другом спросила. А то затвердила — уйдешь, не уйдешь, когда уйдешь?

В а с е н а. А если это для меня самое главное. Ну так как?

А н и с и м. Чего спрашивать. Поди, от слова до слова подслушала. Кончила убирать?

В а с е н а. Кончила.

А н и с и м. Ну и ступай домой. А завтра берись мыть в побеленных комнатах. Керосин я принес, под лестницей поставил.

В а с е н а. Что завтра, то завтра. А ты мне ответь.

А н и с и м. Отстань!

Шум приближающейся груженой машины.

В а с е н а (взглянув в сторону). Должно быть, уголь привезли. Это куда ж он едет-то?

А н и с и м. Стой! Стой! Не видишь, где объезд. Куда тебя несет? Там объезжай. (Тихо.) Ну, народец.

В а с е н а. Новенький, должно быть Не знает порядков.

А н и с и м (громко). То-то. Вот там и сваливай, за домом. (Васене.) Дурак во всем всегда новенький, за что ни возьмется.

В а с е н а. Вижу, останешься. Прирос. Никуда не уедешь. А поговорить с Софьей, конечно, следовало.

А н и с и м. Ты с чего это разговорилась? Мало наработалась?

В а с е н а (смотрит на него влюбленно). Как же я без тебя останусь? Пропаду, от тоски погибну.

А н и с и м. Отстань, Васена. Уйду или нет, мое дело.

В а с е н а. А меня пугать не надо. Ну, хорошо, поедешь, а памятник с собой повезешь?

А н и с и м. Какой памятник?

В а с е н а. Те пластины-то медные, где про себя написал?

А н и с и м (едва сдерживаясь). Откуда ты это взяла? Чего придумала?

В а с е н а. Знаю. Все знаю. Ты будто глыбу мрамора искал, а Славка посоветовал медью заменить. Со станции листы тебе приволок. Поставь, поставь, Анисим. Будь и ты великим.

А н и с и м (вконец озлившись). Хватит рассуждать. Марш отсюда!

На крыльце появляется  М а р и я  Г а в р и л о в н а, кутаясь в шаль.

М а р и я  Г а в р и л о в н а. Анисим, кто это кричит?

А н и с и м. Да вот так случилось… Разговариваем тут.

М а р и я  Г а в р и л о в н а. К чему повышать голос. На женщину…

А н и с и м (тоскливо). Конечно, не надо бы.

М а р и я  Г а в р и л о в н а. Здесь становится шумно. Маляр поет что-то дикое.

А н и с и м. Я ему скажу.

М а р и я  Г а в р и л о в н а. У него совсем нет слуха. (Пауза.) Почему так долго не возвращается Иван Прокопьевич? Я так беспокоюсь.

Вернулась в дом.

А н и с и м. Уходи. Из-за тебя перед людьми совестно.

В а с е н а. На меня кричит, а перед ней и тихий, и вежливый. А что она тебе? Что? Ботало ты коровье, а не мужик. Никакой самостоятельности нет, а тоже бороду отпустил.

А н и с и м. Уходи. Не растравляй. Был бы выпивши… Да и то не поможет. Возни с тобой много будет.

В а с е н а. Да уж, конечно, не дурочка.

А н и с и м. Не сердись. Это так, вырвалось. Нехотя. Не до тебя мне, Васена. Душу свою хочу под жизнь подогнать. Что? Сообразить не можешь, как это бывает? А говоришь — не дурочка.

В а с е н а. Больно много мудришь.

А н и с и м. Просто жду, когда моя душа и жизнь вот так друг к другу подойдут. Ни ее, ни меня не останется, а будет одно. Ты лучше выброси из головы это самое. К чему я тебе? Кроме горьких слез, ничего не увидишь.

В а с е н а. А оттого, что я одна, что судьбы нет, тоже слезы не слаще. Льешь, будто виновата, что на свет родилась. На мой характер, уж коли плакать, так от настоящей причины.

А н и с и м. Вот и береги свой характер, а меня оставь в покое. Что я тебе, вдовец, ищи помоложе.

В а с е н а. С виду ты только степенный, а внутри как есть шальной. Чего хочешь, сам не знаешь. Будешь метаться с места на место и кончишь где-нибудь в канаве. Сгинешь без всякого следа.

А н и с и м. А я хочу след оставить. Слушай, Васенка. Все мы теперь космонавты. Иван Прокопьевич, хоть в центр земли лезет, — тоже космонавт. Да, да… Как взяли меня в тридцатом году еще совсем сопляка, как запустили в социализм, сколько я всяких оборотов сделал. Я не жалею, что носило меня и так, и эдак. И впереверт, и волчком, и тараном. И что это самое трение калило меня добела. И сколько раз я совсем невесомым был. Но случалось, так шагал, что после меня фашистские танки кострами пылали, знаменитые города ключи на блюдах выносили. Разве я виноват, что страна к коммунизму повернула, а меня как раз совсем на другую орбиту, по воле дураков, забросила. И опять я стал невесомым. Разорили, идиоты, наш колхоз. От этого я не силы потерял, а сердце надорвалось. Гнул, гнул спину, за десятерых работал, а как два года подряд выдали на трудодень по рупь-целковому, да еще лодырем обозвали — порвалось что-то во мне. Побросал все и ушел без оглядки. Пропадай пропадом такое житье. И сколько нашего брата вроде меня не на тех орбитах крутит, страшно подумать. (Пауза.) Верно, шальной я стал. И радости со мной не увидишь. Обманывать не хочу. Вот если снова стану на свое место, укреплюсь… И вообще, учти — мужей скоро совсем отменят…