В горле встал ком, знакомый по тем случаям, когда понимаешь масштаб провала. Это была не просто утечка. Это была инструкция по собственному разгрому.

Специалист аккуратно извлек пленку из держателя, упаковал ее в конверт из плотной бумаги. Потом взял со стола лист бумаги, ручку с пером. Его почерк, обычно каллиграфический, стал резким, угловатым, буквы наползали друг на друга.

«РАПОРТ. Начальнику второго отдела УНКВД Ленинградской области. По результатам технической экспертизы вещественного доказательства номер ноль семнадцать дробь Б (микрофильм).

На носителе обнаружены полные оперативные карты участка обороны 67-й армии (район Невский пятачок – Синявинские высоты) с детализацией до батальонного уровня, включая схемы минных полей и артиллерийских позиций. Материал содержит встречную немецкую разметку, указывающую на полную осведомленность противника о планах нашего наступления.

Вывод: из штаба Ленинградского фронта имела место утечка информации наивысшей степени секретности. Обнаруженные данные представляют собой прямую угрозу срыва операции по прорыву блокады и могут привести к неоправданным потерям личного состава.

Требуются экстренные оперативные мероприятия по выявлению и ликвидации канала утечки».

Он положил перо, запечатал рапорт и пленку в отдельный пакет, опечатал сургучом. Руки не дрожали.

Где-то в этом вымирающем городе, среди героев и дистрофиков, среди тех, кто еще держался, сидел «крот». Человек, продававший не мешки с мукой на черном рынке, а жизни десятков тысяч солдат. И этот человек, возможно, уже знал, что курьер мертв, а пленка попала не в те руки. Значит, время на поиск уже истекало.

Москва спала тревожным сном военного времени. Черные квадраты окон здания на Лубянке не пропускали наружу ни лучика света. Изредка по пустынным улицам проползали узкие лучи света из щелей фар грузовиков, бросая косые полосы на сугробы и колючие спирали «ежей». Внутри же, в кабинетах второго этажа, работа не прекращалась ни на секунду.

Майор Главного управления контрразведки Смерш Наркомата обороны СССР Иван Бугров поднялся по лестнице, минуя лифт. Его шаги по гранитным ступеням были упругими, точными, беззвучными. Он дышал ровно, воздух от дыхания растворялся в прохладном, пахнущем казенным мылом и старыми бумагами пространстве коридора. Он явно не питался скудным московским пайком этой третьей военной зимы. Сто восемьдесят пять сантиметров роста, около восьмидесяти килограммов мышечной массы, он был поджарый и хорошо натренированный. Он прибыл в столицу с Западного фронта месяц назад. С тех пор находился в резерве, ожидая нового назначения. Ожидание закончилось сегодняшним вызовом в предрассветное время.

Дежурный по этажу, лейтенант с идеально начищенными пуговицами гимнастерки и пустыми, уставшими глазами, встал при его приближении.

– Товарищ майор Бугров?

– Да.

– Вас ждут. Проходите.

Лейтенант открыл тяжелую дверь, обитую потертой черной кожей. Бугров вошел.

Кабинет был нешироким, но с высокими потолками. Воздух пах сукном, крепким табаком «Герцеговина Флор» и слабым, но въедливым запахом карболки – ей протирали полы и телефоны. За массивным письменным столом, покрытым потертым зеленым сукном, сидел человек в форме генерал-лейтенанта НКВД. Это был заместитель Абакумова по линии военной контрразведки генерал Петров. Бугров знал о нем по слухам – «сухарь», «процедурщик», фанатик устава и иерархии. Рядом, у стены с огромной, испещренной пометками картой всего советско-германского фронта, стоял еще один офицер госбезопасности в звании майора – оперативный дежурный ГУКР Смерш. На столе перед генералом лежала раскрытая папка-планшет с грифом «Совершенно секретно. Особая папка».

– Майор Бугров, докладываю о прибытии по вашему приказанию. – Голос Бугрова был низким, без металла и пафоса, но плотным, как утрамбованный снег.

Генерал Петров поднял голову. Его лицо было изрезано глубокими морщинами, глаза под густыми седыми бровями смотрели без выражения.

– Садитесь, товарищ майор.

Бугров сел на стул с жестким, просевшим сиденьем, положил фуражку на колени. Спину держал прямо, руки свободно лежали на портупее. Он не пытался заглянуть в папку. Его задачей сейчас было слушать. И ждать.

– В Ленинграде произошло чрезвычайное происшествие, – начал генерал, не повышая голоса.

Его слова, будто капли ледяной воды, падали четко и ровно.

– Вчера на маршруте следования был ликвидирован курьер штаба Ленинградского фронта капитан Соколов. Офицер связи 67-й армии. Имел при себе портфель с оперативными документами уровня «ОВ» – особой важности.

Генерал сделал паузу, достал из серебряного портсигара папиросу, прикурил от настольной зажигалки с трофейным немецким орлом. Дым потянулся прямой струйкой к высокому потолку.

– Патруль УНКВД Ленинградской области обнаружил тело в двадцать пятнадцать. Портфель – пуст. Документы изъяты. Убийство произведено профессионально, бесшумным оружием, предположительно с прибором бесшумной стрельбы. Гильзы убраны. На месте остались следы двух человек. Ориентировочное время ликвидации – двадцать ноль-ноль – двадцать десять. Работа чистая.

Бугров слушал, не двигаясь. Его мозг, отточенный школой контрразведки и фронтовым опытом, уже автоматически запустил алгоритм наблюдения, ориентации, решения и действия. Наблюдение: два диверсанта, знают точный маршрут и время. Напали в безлюдном месте – значит, график патрулей известен. Ориентация: цель – документы, а не просто ликвидация курьера. Решение: для такой точности необходим внутренний источник. В штабе фронта или в цепи связи есть «крот», который назвал время и маршрут. Или сам курьер был звеном в цепи, и его устранили за ненадобностью. Пока – рабочие гипотезы.

– Причина моего вызова, товарищ генерал? – спросил Бугров ровно. – Ленинградское УНКВД имеет собственные оперативные и следственные отделы. Особый отдел фронта также на месте.

– Причина, – генерал отодвинул папку, достал оттуда несколько увеличенных фотокопий на глянцевой бумаге, – вот. Снимите перчатку.

Бугров снял шерстяную перчатку с правой руки, взял верхнюю фотографию. Снимок был сделан при искусственном свете, вероятно фонаря. Тело капитана, распластанное на снегу у темной полыньи канала. Пустой кожаный портфель в полуметре. Четкие следы на снегу. Он положил первую, взял вторую. Крупный план следов. Сапоги. Два разных размера, два рисунка подошвы. Он мысленно прикинул масштаб по положенному рядом для масштаба коробку папирос «Беломорканал». Сорок четвертый – сорок пятый и сорок первый – сорок второй. Один крупный, вероятно, физически сильный. Второй – помельче, след аккуратнее.

– Что вы видите, майор? – спросил генерал, наблюдая за ним прищуренными глазами.

– Группа захвата или ликвидации. Два человека. Высокий уровень подготовки. Знание графика патрулей УНКВД говорит либо о длительной предварительной разведке, либо об информации изнутри системы. Бесшумное оружие указывает на спецсредства диверсионных подразделений абвера или «Бранденбурга–800». Цель – документы. Но убийство на месте, вместо простого грабежа и маскировки под несчастный случай, – избыточный риск. Значит, либо курьер мог их опознать, либо он сам являлся целью как носитель информации, а документы – вторичны. Вывод: внутренний источник в штабе или в органах связи обеспечил информацию о маршруте и содержимом. Либо курьер был частью цепи и его ликвидировали после изъятия документов как отработанный материал.

Генерал кивнул один раз. Выражая удовлетворение или просто констатируя факт – было непонятно.

– Анализ верный. Но это, как говорится, цветочки.

Он потянул к себе третью фотографию, положил ее перед Бугровым. Бумага была еще влажной от химикатов, снимок свежим.

– Вот ягодки. Это было передано по фототелеграфу из Ленинграда полчаса назад.

На фотографии была запечатлена маленькая, тщательно изготовленная алюминиевая коробочка, лежащая на ладони в грубой шерстяной перчатке. Рядом, на бархатной подкладке, лежал крошечный квадратик фотопленки.