Как-то под вечер Ансельмо захотелось поиграть на арфе. Вся семья с нетерпением ждала его музыки, и даже лохматая Свечка насторожила уши. Но петь было не о чем — не было прежней земли, остались лишь камень, холод, безмолвие. Ансельмо заплакал бы, но не мог; не мог он и воспротивиться мучению плача. Пальцы не слушались его. Худое, темное лицо казалось спокойным, но в груди что-то оборвалось, точно лопнула струна, и арфист упал ничком. Больные ноги его задели арфу, и она протяжно и горестно запела.
Так умер в Янаньяуи музыкант Ансельмо.
Из домика Наши Суро давно уже не шел дым. «Что мне Чачо? — думал алькальд. — Все равно жизни нет». И он отправился к знахарке. Домик ее уже покрыли соломой, но внутри никого не было. В очаге алькальд увидел холодную золу и остывшие уголья. Значит, и Наша ушла из селения.
— Едут, — сказал Доротео. Херонимо и Кондоруми взглянули туда, где горы были изрезаны тропами. Черные борозды от колес пересекали крест-накрест серые пятна пожухлой травы. По одной из троп двигались двое всадников, а перед ними пеший погонял навьюченного мула. Бывшие общинники спустились в овраг, вскочили в седла и поскакали им навстречу. Кони достались им нелегко, — они украли их в поместье, это и было их первое дело в банде. Им пришлось ворваться на пастбище, заарканить коней и без седла мчаться в горы. За ними гнались надсмотрщики, и они, сбившись с пути, поскакали на юг. Когда погоня настигала их, беглецы открыли огонь, и преследователи отстали, убедившись, что перед ними не какие-нибудь трусы. Кони оказались на славу; самого дикого дали Кондоруми, и не потому, что он так уж ловко ездил верхом, просто вес его усмирил бы и бешеную лошадь. Потом наши герои напали на сборщика налогов, без труда обзавелись седлами и теперь, приобретя кое-какой опыт, подстерегали на дорогах путников.
Стоял декабрьский полдень. Дождей на неделе выпало немного, и Мельба с Бисмарком тронулись в путь, пока зимние бури не встали стеною между ними и Костой. Здоровью Мельбы вредила малейшая сырость. И все же Мельба долго не решалась ехать, испугавшись рассказов о событиях в Руми, — она боялась за жизнь Бисмарка. Адвокат жалел, что выболтал ей все, но было уже поздно. Мельбе всюду чудились каменные глыбы и однорукие бандиты с ножами.
— Дорогая, они и не знают, что я…
— Ах, какие могут быть гарантии с этим Дикарем?
Когда индейцы обратились к другому адвокату, она
совсем пала духом.
— Вот видишь, они тебе не доверяют. Может, и меня обвинят… Ну, кто же верит этим индейцам!
Но время шло, и никто не нападал. Мельба успокоилась, и любовники отправились в путь, чтобы зима не задержала их надолго.
Они выехали утром. Дул сильный ветер. Мельба закуталась в толстую шаль и все же то и дело кашляла. Погонщик, хоть и пешком, двигался быстрее их, и Бисмарк крикнул ему:
Подождешь нас на постоялом дворе.
— Хорошо, сеньор…
Погонщик исчез за горой, и Мельба, ехавшая впереди, видела лишь серую, холодную пуну. Она не любила гор, ее пугали мрачные вершины, окружающие тебя кольцом, отделяющие от мира, убивающие печалью. Ей было привычно глядеть на ласковые волны и мягкие дюны; горы в ее краю высились так далеко, что она и не думала об их жестокой суровости. Теперь она вздрагивала, завидев страшную, бесформенную скалу, холодную от дождей и ветра. К тому же вокруг не было никакого пристанища. Бисмарк заметил, что его возлюбленной не по себе, и спросил:
— Что с тобой, Мельбита?
— А что со мной может быть? Боюсь я этих гор, они такие неприютные. Кто нам поможет, если я вконец раскашляюсь?
Она вынула платок и отерла горькие слезы.
— Скоро отдохнешь. Конечно, это не гостиница…
— Думаешь, я не знаю? Каменный сарай без двери, крыша дырявая… Нет, это не для людей…
И слезы полились рекой.
— Ну, Мельбита, не плачь…
Бисмарк привык к этим приступам печали, они повторялись часто, и он не очень беспокоился.
Между тем Доротео Киспе с товарищами были уже близко. Ехали они медленно и осторожно.
— Нападем? — скорее предложил, чем спросил Херонимо.
— М-м, — промычал Доротео, — подождем, пока стемнеет. Кто-то там с гор смотрит…
Мельба все больше уставала. Она думала, что выздоровела, а вот ослабела так быстро: спина болела, кашель усилился.
— Мы не можем немного отдохнуть? — спросила она.
Бисмарк снял ее с седла и расстелил на земле пончо. Мельба легла на спину. Ей очень шла синяя амазонка, руки ее были еще белее и красивей, нежное лицо чуть-чуть порозовело.
— А дождь не пойдет? Видишь, какие тучи! Что будет, если пойдет дождь?
— Мы вымокнем, девочка, — пошутил Бисмарк.
— Ах, какой ты противный! Ты хочешь моей смерти? Боже, какая я несчастная!
Она зарыдала. Бисмарк сел рядом с ней, чтобы ее успокоить, и закурил сигарету.
— Зачем ты куришь? Ты же знаешь, я от дыма кашляю… Какая я несчастная!
Бисмарк бросил сигарету. Мельба нескоро поднялась и все же сказала, что усталость ее не прошла. Выход был один: ехать к постоялому двору. Мрачные зимние сумерки сгущались над ними.
— А мы успеем до ночи? — спросила Мельба, оборачиваясь к спутнику, и вдруг вскрикнула. Бисмарк тоже оглянулся.
— Посмотри, кто там? У них ружья…
Они заметили разбойников лишь сейчас.
— Надсмотрщики, я думаю, — сказал, храбрясь, Бисмарк.
Так они и решили. Люди с ружьями свернули куда-то и исчезли за горой. Тьма сгущалась, ветер дул сильнее, и Мельба совсем раскашлялась. Они миновали много троп, но впереди видели только неровную, красную линию горизонта.
— Не доберемся…
— Что же нам делать?
— Здесь есть пещеры.
— Ах, почему я такая несчастная?
Они поехали дальше, держась у самых гор, и наконец добрались до пещер. Бисмарк соорудил ложе из пледов и пончо и привязал лошадей на лугу, чтобы они подкормились. Мельба тем временем все стонала: «Почему я такая несчастная?» Бисмарк вспомнил, что у него в переметной суме есть спиртовка, бисквиты и чай, пожалел, что прочую провизию увез погонщик, и отправился поискать воды — недалеко были крохотные озерца. Место он знал плохо, задержался, и Мельба встретила его упреками. Он не придал этому значения — ничего, капризничает — и, попивая чай, стал хвалить себя, раз его спутница не признала его заслуг.
— Хорошо я тебя везу, а? Я ведь в юности попутешествовал… Что бы мы делали, если бы я не знал про эти пещеры? А если б я не знал про воду?
Наконец Мельба улыбнулась той обольстительной улыбкой, от которой он терял голову. В пещере было сыро, плохо пахло, вода оказалась солоноватой, и все же Мельба улыбнулась. Бисмарк переменил тему.
— Все это для тебя, Мельбита. Что такое пять тысяч? Смешно! Я мог бы уничтожить Аменабара. Он совершил массу беззаконий. Я не надеялся на судью и составил заранее убийственную апелляцию. Ты не верь, что ее украли. Я мог бы попросить у супрефекта гарантий (звучит, а?), гарантий. Я мог бы потребовать, чтобы почту сопровождали солдаты. Ах, какая апелляция ушла из рук! И все ради тебя…
Мельба предпочла бы менее юридические заверения в любви, но улыбалась все так же. Они погасили спиртовку и улеглись.
Бисмарк не ведал счастья до сорока лет, и прежняя жизнь представлялась ему пустой. Чуждая, никчемная жена и скучный шелест гербовой бумаги… Что он видел? Крючкотворство, мелкие подвохи. А теперь к нему явилась истинная радость. Мельба уже спала, и Бисмарк, засыпая, думал о светлых днях в Косте, далеко от всех, наедине с любовью.
Доротео и его приятели подошли к пещерам ночью. Сначала они заглянули на постоялый двор и увели мула, Теперь захватили лошадей и связали их и мула в ряд, чтобы потом угнать. Оставалось разделаться с людьми, отомстить за грабеж и нищету, за пролитые слезы и за грядущие беды. Бисмарк Руис и его любовница были тут, рядом. Всякое зло должно караться. Войти в пещеру надо кому-нибудь одному, чтобы не поднимать шума. У Бисмарка может быть револьвер. Ночь темна, и победит тот, кто выстрелит первым. Ветер в кромешной тьме больно бил по лицу. Киспе, знаток молитвы судии праведному, поднял карабин и пошел к пещере, наугад ступая в темноте. Когда на секунду утихал ветер, он слышал мерное дыхание спящих, потом понемногу различил и тела. Рука его дрожала, пока он читал молитву, а прочитав, он прицелился. Кому умереть первым? Женщина, в сущности, не виновна. Что она знала? Но если оставить ее напоследок, она перепугается. Да, убивать все ж непросто… Нелегко своими руками оборвать чужую жизнь. Может, не спи они, было бы легче! Но и разбудить их Киспе не решался. Молитва настроила его на иной, милосердный лад. Беззащитная женщина, застигнутый врасплох мужчина… Нет, поистине — убить он не мог, но боялся, что товарищи сочтут его трусом. Надо себя заставить, надо испугать их хотя бы… А вдруг подстрелят его?.. В обойме пять пуль, он выстрелит пять раз, прочешет пещеру пулями. Да еще Херонимо с Кондоруми подбавят… К чему же он все это обдумывает? Убить можно и с одного выстрела, но вот сделать этот выстрел Киспе никак не решался. Нельзя, никак нельзя стрелять в спящих. То ли он трус, то ли и впрямь это трудно. Или молитва не дает ему выстрелить, оберегает его? Вполне возможно. Он тихо вышел и, ничего не объясняя, приблизился к товарищам.
