Лисси действительно оторвалась от чашки, посмотрела на рену Астрид.
— Алечка не врет. Так примерно и было. А потом… у меня семья действительно очень холодная, отец меня в жизни не обнимал, он даже не знает, как это делается, мама больше Дану любит, а Эдгар… он такой был! Как солнце! Красивый, яркий, ослеплял просто! И рядом с ним всегда легко было, всегда весело, неудивительно, что я его полюбила, и как слепая была. Сейчас-то понимаю, а тогда… как лошадь в шорах! И воз сзади! И погонщик, которому надо-надо-надо, курсовые, контрольные, диссертацию, и еще его друзьям тоже надо-надо-надо, и я старалась… дура!!!
Настоящая Элисон крепче обняла Ларисию Эрдвейн.
— Ничего, это уже прошло.
Судя по ядовито-зеленым вспышкам в прозрачных глазах, не так вот просто взяло и прошло. Но об этом Астрид потом расспросит. Без свидетелей.
А пока…
— Лисси, детка… ох, как же вас называть-то? Теперь, когда правда открылась⁈
Девушки переглянулись, и пожали плечами. Как-то никогда у них такого вопроса не возникало, для Элины они обе были доченьки, обе любимые, в крайнем случае — Лисёна и Алечка, а вот для других…
— Вы Ларисию называете Лисси, так и называйте, — решила настоящая Элисон. — А я буду Аля, вот и ладно получится.
— Аля… красиво. Лисси, детка, а ты Алечке город показать не хочешь?
Девушки переглянулись.
— А пошли, — согласилась Аля. — Только Лись, давай мы тебя сейчас в порядок приведем? Ты же красивая девушка, когда захочешь.
— Не хочу, — коротко ответила Лисси. — Сыта по горло. Можно и из меня красотку сделать, наверное, только в постель все равно с оригиналом ложиться придется. Вот и Эдгар…
Астрид посмотрела, как Аля сверкает злыми глазами, как утешает подругу — и довольно улыбнулась.
Ох, веселая жизнь ждет Эдгара Рателя. Если Лисси ему и забудет, и простит, то вот эта…
О, нет!
Никогда! Сто лет пройдет, и то Аля все припомнит и плату возьмет. Чем придется. А изобретательности у девушки хватит, это точно. Эдгар… ты бы самоубился, что ли? Оно полегче будет?
* * *
— ЧТО⁈
Орать Сара Бахман тоже умела.
Просто не вязался с ее нежной внешностью истошный истеричный визг, но — умела.
— БЫТЬ ТАКОГО НЕ МОЖЕТ!!! НЕ ВЕРЮ!!! НЕТ!!!
И повод орать был уважительный. Денег — не дадут! От такого взвоешь!
Старый Феликс Бахман, хоть и женился, и пользовался, а цену своей супруге преотлично знал. И завещание составил вполне определенное.
Наследство — детям. Примерно, в равных долях. Сына от Сары под опеку своей племянницы, замечательной женщины, у которой уже своих было трое, и которая в свое удовольствие возилась и с малышом Сары. Самой-то рене Бахман некогда было, у нее муж, у нее светская жизнь, а Феликсу тоже все понятно. Ребенка же не просто кормить — учить — одевать надо, его еще и любить стоит, и воспитывать, и целовать, когда заплачет, и по попе поддавать, когда напакостит. Сара на это не способна, значит, надо найти ту, которая сможет. Вот, племянница и как раз пришлась. А ей за то ренту выделить, и будет та рента идти до совершеннолетия малыша, а если сын, как вырастет, пожелает ее оставить, то и потом тоже. Прямая польза и племяшке, чтобы с малышом возилась, и поддержка… чего ж так-то деньги давать? Пусть заработает, лучше будет.
А Саре?
Саре разрешение проживать в городском доме, ее платья — побрякушки, опись золотых вещиц прилагается, и весьма скромная рента. Племяннице и то больше получается отписано. Так и что ж?
Саре-то ребенка содержать не надо, ей дома сидеть и о муже тосковать, на это денег хватит. А на светскую жизнь — уж простите.
Отец Сары, Карл Бауэр, только что за сердце не схватился. Но ведь и не извернешься никак!
Дочь он отдавал без приданого, еще Бахман в его дело и вложился слегка. Но там все документы оформлены, все прописано, все доходы внуку пойдут, если что. Доченьку содержать просто не на что.
А что с ней еще делать?
Она и к определенному уровню жизни привыкла, и отказываться от него не желает, и не умеет ничего, только скандалить и ноги раздвигать, и то… возьмет ли ее кто? Все ж не девочка свеженькая, а уже попользованный товар?
И что теперь делать?
Нотариусу, впрочем, истерика была безразлична. И не такого повидал, так что разобрался быстро.
— Или рена успокоится, или я перенесу оглашение завещания.
— Перенесете⁈ Да переносите! Вы меня и так ограбили!!!
Ответом Саре был стакан воды, выплеснутой в лицо. Лора Бахман, дочь Феликса, его супругу терпеть не могла, и своих чувств не скрывала.
— А ну, заткнись, или проваливай! Отцу виднее, сколько ты стоила!
Сара взвизгнула уж вовсе на высокой ноте, и вцепилась бы дряни в крашеные (она точно знает — крашеные!) волосы, но рядом с Лорой стоял ее брат, и ее супруг, и сын… и смотрят так… многообещающе.
— НЕНАВИЖУ!!! ЧТОБ ВЫ ВСЕ СДОХЛИ!!!
И только дверь хлопнула.
Лора горестно вздохнула.
Она-то рассчитывала, что Сара все же кинется, и можно будет ей хоть пару царапин на память оставить. Потом бы шрамы до-олго сводила! Но нет в жизни совершенства.
— Рент, мы вас внимательно слушаем. Этой невоспитанной бабе больше ничего не причитается?
— Нет, рена. Что ж, продолжим: моему племяннику…
А Сара в это время остывала в своем модном рамбиле. Ей нравилось водить… даже не так, ей нравилось, как она выглядит за рулем, у нее целая коллекция модных нарядов есть, и шляпки, ах, какие у нее шляпки, и очки, и мужчины смотрят… Впрочем, рамбиль тоже придется вернуть, он же в завещании не значится, а покупал Феликс все на себя.
А впрочем…
Женщина огляделась по сторонам, потом нажала на педаль газа — и резко направила рамбиль в столб. Раздался лязг, дребезг, Сару тряхнуло — и женщина мстительно оскалилась.
Вот так!
Пусть теперь забирают! А она… она будет искать себе нового мужа! Кстати, стоит посмотреть, что там с Робином Лейтнером. Он так страдал, бедняжка… если он еще жив, пусть женится. Она согласна скрасить последние часы несчастного… только завещание будет написано в ее присутствии!
И Сара походкой победительницы покинула разбитый рамбиль.
* * *
— Вивернов хвост! Ну не помню я, не пом-ню!!!
Матео расхаживал по библиотеке.
Робин с интересом наблюдал за другом. Гипотезу Элисон выдвинула интересную, но ее требовалось проверить. Понятно, некромант, но Матео верил и в силу книг. То есть — должны остаться какие-то свидетельства.
Источники, очевидцы… да хоть что-то! Учитывая всеядность Матео, он обязан был что-то найти и прочитать. А он такого не помнил!
Известные люди — это ж что?
Правильно, питательная среда для паразитов. Не успеет известный человек прославиться, а потом и — к сожалению — помереть, как сразу выползает столько народу, которые вот его с детства знали, на горшке видали, вместе играли, деньги в долг давали, поддерживали… короче — вы мне денег дайте, а я уж вам как нарасскажу, уши от лапши отвалятся!
Но в случае с Леоном Штромбергом все было иначе. Его родные словно сговорились — и не писали никаких мемуаров. Да и кому там было особо писать? Леон их, конечно, обеспечил, но они так и остались обычными бедняками, для которых свой дом и небольшая рента — уже счастье. А какие-то мурмуары… да они и писать-то не все умели! И магами не были, так что Леон их всех пережил.
Дети — молчали.
Соседи? Друзья?
В том-то и дело, что особых друзей у Штромберга не было. Старые не стали дружить с магом, а новые… даже став магом, Леон остался пареньком из бедной семьи. И отношение к нему было соответствующее.
Выскочек нигде не любят. Тем более — таких!
Пресмыкаются, заискивают, стараются использовать, но не любят. Увы.
Видимо, дураком Леон не был, потому что это видел и ни с кем особенно не сближался.
— Будем ждать его высочество?
— Ничего другого не остается. Отцу я тоже телеграмму отправлю, может, что-то он знает. Но… нет, не представляю! Слишком это невероятно.
