Песня играет, сквозь мечтательный перезвон все громче звучат ударные, и я стараюсь поверить, будто совсем не важно то, что я увидела в телефоне Джеймса на другой день. Всем парням нравится смотреть на обнаженных женщин. Это нормально и в любом случае не имеет никакого значения, потому что наше путешествие будет незабываемым. После «Кувастина» все изменится.

Я вспоминаю пятничные вечера: шкварчание жира, смех, запах стейков. Джей в такт музыке виляет задом и помахивает лопаткой. Мое сердце наполнено до краев.

– Ну надо же, они включили ее! – смеется Джеймс, откинувшись на спинку сиденья; искать спортивные каналы он перестал. – Какое странное совпадение!

Мой взгляд заволакивает дымка, и я смахиваю слезы:

– Это не совпадение, глупыш…

Джеймс хмурится:

– …Говорила же: это все делает гостиница. Они берут за основу наши воспоминания.

Складка между его бровями становится глубже.

– Но как? Откуда они узнали?

– Я заполнила анкету. Для Хенрика она зеркальный дневник, но ведь я из Шеффилда, а мы там называем вещи своими именами.

– Что конкретно ты им рассказала?

– Точно уже не помню. Всякое о нас: как мы живем, наши соцсети, любимая музыка.

Щеки Джеймса розовеют.

– Ты что… дала такую информацию случайным людям?

– Они не случайные. – Беру его за руку. – Ты послушай, что у них получилось. Это же наша песня!

Он кашляет, прочищая горло.

– Да, конечно… однако… – Нервно пожимает плечами, и его рука выскальзывает из моей. – Не хочу, чтобы незнакомцы шерстили мой инстаграм.

Отводит глаза. Впервые вижу его таким виноватым.

– По-моему, ты драматизируешь, – говорю я, скрестив руки на груди.

– Драматизирую? У них твои отпечатки, принцесса!

– Они все удаляют после отъезда гостей.

Вспоминаю длинное примечание в конце договора. Либо с «Кувастином» кто-то уже судился, либо гостиница принимает все меры, чтобы этого не произошло.

– И вообще, сейчас две тысячи двадцать пятый. Неизвестные люди заходят к тебе на страницу постоянно. Именно так и устроена любая социальная сеть.

Джеймс умолкает и по-прежнему не смотрит мне в глаза. Отворачиваюсь, кусаю ноготь. За окном проносится темный лес. Не могу отделаться от мысли: а вдруг он прав? Я так увлеклась идеей гостиницы, что даже не подумала о том, что кто-то может использовать мои личные данные.

В конце концов, секреты есть у всех. Джеймс – не единственный.

«Ягуар» плавно сворачивает с шоссе на извилистую проселочную дорогу; под зимними шинами хрустит замерзшая земля. Проверяю, есть ли тут связь, – на экране телефона трепещет одна-единственная полоска. Указателями «Кувастин» не отмечен – их тут вообще немного, – и меня не покидает мысль, что в аэропорту я сел в машину с автопилотом, не имея ни малейшего представления о том, куда она поедет.

Этот автомобиль может увезти меня куда угодно.

Дорога вьется среди полей, огибая дряхлые амбары и сгнившие сараи, которые, судя по их виду, заброшены уже много десятилетий.

Впереди простирается лесная чаща. Деревья, укутанные снегом, похожи на армию призраков. Под снежными шапками они кажутся совершенно черными. Между ними пролегает дорога, узкая и неутрамбованная. Вряд ли она ведет в «Кувастин».

Однако машина движется дальше. Мы въезжаем в лес и совсем чуть-чуть сбрасываем скорость. Деревья теснятся вдоль обочины, тянут к нам длинные ветви. Как-то так получается, что здесь одновременно и сумрачно, и светло. Взглянув на часы, понимаю, что близится закат. Медно-золотое солнце подмигивает из-за стволов, точно далекий маяк, постепенно скрываясь от глаз.

Я зеваю. Весь вчерашний день я провел в Хельсинки, нарочно не спал, чтобы привыкнуть к смене часовых поясов, а сегодня меня одолевает усталость, голова как ватная. Кажется, будто все это сон. Зимний сон, в котором меня окружает сонмище призраков, их покрытые корой пальцы вцепляются в кожу…

Вздрагиваю, очнувшись.

Чувствую взгляд – за мной наблюдают. За окном, в путанице узловатых ветвей, мелькают рога.

– Стоп! – командую автопилоту хриплым после долгого молчания голосом.

Верчусь на сиденье, чтобы не упустить животное из виду. Поездка только началась, и я не ожидал встретить его так рано.

– Это запрещено, – отвечает машина знойным голосом. – Приятного путешествия, мистер Рен.

Какая досада! Мне хотелось получше рассмотреть северного оленя. По крайней мере, я предполагаю, что это он и был. Говорят, их в Лапландии больше, чем людей, и на сайте «Кувастина» восхваляют местные стада. А этот, похоже, одиночка. Передвигается неуверенно и совсем не грациозно; на одном из отростков рога видно ржавое пятно засохшей крови. Наверное, он ранен или умирает, а сородичи его изгнали.

Мне любопытно. Тянусь к панели управления, опускаю стекло, и в салон льется морозный воздух.

Олень застыл, слился с чащей. Вот и все. Но тут сквозь поскрипывание зимних шин до меня доносится странный звук: гортанный рев, нечто среднее между мычанием коровы и визгом испуганного кота. Прищурившись, растерянно всматриваюсь в заросли. Влажный от слюны рык пульсирует, и в сердце мне закрадывается нехорошее предчувствие.

Я закрываю окно, а машина плавно катится дальше.

Через несколько минут мы выезжаем из леса на окруженную зарослями парковку, и «ягуар» останавливается. Пару секунд я медлю, собираясь с мыслями. Надо бы сегодня лечь пораньше. Массирую усталые глаза; тряхнув головой, прогоняю воспоминания об олене, открываю дверь и выхожу на холод.

– Ого! – восклицает позади женский голос. – Вау! Божечки!

За моим авто припарковался точно такой же синий «ягуар», оттуда вышли две девушки и парень. Все – в кричаще роскошных меховых шапках и новеньких куртках на гусином пуху от «Канада Гус». Все загорелые, бодрые, у всех, включая парня, безупречный макияж. Здесь, в снегах, они выглядят странно, будто их только что выхватили с пляжа в Майами и запихнули в дизайнерские горнолыжные костюмы.

– Ну разве не чудо? – с акцентом говорит одна из девушек, восхищенно тараща глаза.

До меня доходит, что обращалась она ко мне, и, проследив за ее пальцем, на склоне ближайшего холма, в широкой прогалине между деревьями, я впервые вижу «Кувастин».

Мои брови тоже взлетают вверх. Я достаточно пожил в дорогих отелях, и роскошью меня не удивить, но это место потрясает воображение.

На фоне леса, под сумрачным небом, среди обрамленных камнями водоемов и струящихся водопадов, расположились изысканные здания с крышами в форме стрельчатых готических арок. В центре высится четырехэтажный охотничий дом со стеклянным фасадом, сложенный из чернильно-черных бревен. Вокруг него разбросаны домики поменьше, соединенные крытыми галереями. Между ними бегут ручьи. За огромными тонированными окнами виднеется внутреннее убранство: минималистичные чаши открытых каминов, роскошные меховые ковры, уютные островки оранжевого света.

Обхожу автомобиль и прижимаю палец к сенсору на багажнике. Пока открывается крышка, снова смотрю на гостиницу, которая на неделю станет моим домом. «Кувастин» – с острыми гребнями крыш, пылающими ямами каминов и вытянутыми во все стороны галереями – словно явился из мрачной сказки. Он похож на огромного паука, сидящего на снегу.

В моем зеркальном дневнике Хайлендер написал, что архитектура – это застывшая музыка, и он был прав. Его гостиница гармонична. Но если бы ее превратили в музыку, она была бы яростной и тревожной, как финал Шестой симфонии Малера. Неистовство скрипок схлестнулось бы в ней с грозным рокотом барабанов.

– В жизни не видела ничего подобного, – добавляет девушка.

Вежливо улыбаюсь в ответ и вытаскиваю из багажника чемодан.

– Да. Весьма впечатляет.

Она подскакивает ко мне, протягивая руку в перчатке:

– Я Розалина. Роза. Из Бразилии.

Совсем еще молодая – лет двадцати, не больше; кудрявый сгусток неуемной энергии. Интересно, кто за нее платит?