Мы добежали до основной группы, где Урсула с её орками и остатками моей гвардии уже формировали что-то вроде оборонительного периметра. Они встречали нас, вытаскивали раненых из-под огня, тут же перевязывали, оттаскивали в укрытие.

— Всех вывели⁈ — крикнула Урсула, её лицо было чёрным от копоти.

— Почти! — кивнул в ответ, передавая раненого гнома санитарам. — Артиллеристы здесь, но мы потеряли три орудия! И два танка!

Она выругалась, коротко и грязно. Потеря трёх пушек была тяжелейшим ударом. Это была наша дальнобойная артиллерия, наша единственная возможность достать до врага, который прятался за стенами или на кораблях.

— Лира! — я нашёл взглядом кицунэ. Она руководила отходом своих Ястребов. Её стрелки, как призраки, растворялись в складках местности, ведя огонь по кораблям, пытаясь хоть как-то отвлечь их внимание. — Как там наши подбитые танки⁈ Экипажи живы⁈

— Один вытащили, — донёсся до меня её спокойный голос. — Из второго пока никто не выбрался, горит сильно.

Я посмотрел в сторону догорающего остова. Огненные языки вырывались из всех люков, пожирая сталь. Шансов, что там кто-то выжил, не было. Пять человек сгорели заживо, превратившись в обугленные тела внутри этой железной коробки. От этой мысли к горлу подкатила тошнота.

— Отходим! — скомандовал, заставляя себя не смотреть на этот погребальный костёр. — Все отходим к основному лагерю! Быстро!

Под прикрытием уцелевших танков, мы начали отступление. Это было хаотичное, паническое бегство. Мы бросали всё, что не могли унести, волокли на себе раненых, отстреливались, пятились назад, в спасительную темноту. Теперь корабли молча стояли на рейде, как стая довольных хищников, наблюдая за нашей агонией. Они сделали своё дело, нанесли удар и теперь ждали, когда мы истечём кровью.

Дорога до нашего основного лагеря, который мы разбили в пяти километрах от Крейгхолла, показалась вечностью. Мы шли в полной тишине, нарушаемой лишь стонами раненых и лязгом оружия. Никто не разговаривал, каждый был погружён в свои мрачные мысли. Эйфория от недавних побед, уверенность в собственных силах, всё это было смыто, сожжено, уничтожено за один короткий, кровавый час. Мы получили жестокий, унизительный урок.

Когда мы, наконец, добрались до лагеря, я увидел на лицах солдат, которые встречали нас, страх и растерянность. Они слышали грохот боя, видели зарево пожара, но не знали, что произошло. И теперь, глядя на наши поредевшие ряды, на раненых, на чёрные от копоти и отчаяния лица, они всё поняли.

Моральный дух армии, то, что я с таким трудом выстраивал месяцами, рухнул в одночасье. Солдаты молча расходились по палаткам, избегая смотреть друг другу в глаза. В лагере воцарилась тяжёлая, давящая тишина поражения. Я, не говоря ни слова, прошёл в свой штабной шатёр. Мне нужно было побыть одному, осмыслить произошедшее. Я сел за стол, уронив голову на руки. В ушах до сих пор стоял грохот взрывов и крики умирающих. Перед глазами, как в калейдоскопе, проносились картины боя: горящие танки, разорванные тела, искажённое ужасом лицо молодого гнома-артиллериста…

Я недооценил врага, позволил втянуть себя в игру, правила которой диктовал этот Каэлан. Моя самонадеянность стоила нам слишком дорого.

В штабном шатре было душно, и пахло поражением. Он всегда появляется после неудачного боя. Масляная лампа, сиротливо горевшая на столе, отбрасывала на брезентовые стены дрожащие, уродливые тени, превращая моих командиров в безмолвных, мрачных истуканов. Тишина была почти осязаемой, она давила, лезла в уши, заставляла сердце биться медленнее. Каждый боялся нарушить её первым, боялся произнести вслух те слова, которые и так были написаны на каждом лице.

Я сидел во главе стола, уставившись на карту, которая ещё несколько часов назад казалась мне планом гениальной операции. Сейчас она была лишь насмешкой, свидетельством моей самонадеянности. Каждая линия и пометка, сделанная моей рукой, кричала о моей ошибке.

Первой, как и следовало ожидать, не выдержала Урсула. Она с такой силой грохнула по столу своим огромным кулаком, что подпрыгнула лампа, и тени на стенах заметались в безумном танце. А затем разразилась длиной речью, что и как она сделает с Каэланом.

— Мы должны были вернуться! — прорычала орчанка, и в её голосе клокотала сдерживаемая ярость. — Сразу же!

Её слова, брошенные в давящую тишину, повисли в воздухе. Никто не посмел ей возразить. В её ярости была своя, дикая правда. Правда воина, который не приемлет отступления, для которого смерть в бою почётнее жизни в позоре.

— Хватит, — мой голос прозвучал глухо и устало. Я поднял голову и обвёл их всех тяжёлым взглядом. Корин сидел, понурив свою голову, и что-то чертил на столешнице ножом. Командиры легионов смотрели в пол. Даже на лице Лиры я впервые увидел тень растерянности.

— Во всём, что произошло, виноват только один человек, — сказал я, и каждое слово давалось мне с трудом. — И этот человек сейчас сидит перед вами.

Все головы резко вскинулись. В десятке пар глаз я увидел одно и то же: удивление, недоверие и даже что-то похожее на сочувствие.

— Я недооценил противника, — продолжил, заставляя себя смотреть им в глаза, каждому по очереди. — Повёлся на его игру, позволил заманить себя в ловушку. Моя разведка боем превратилась в кровавую баню из-за моей самонадеянности.

Сделал паузу, давая им возможность переварить мои слова. В шатре снова воцарилась тишина, но теперь она была другой. Из неё ушло напряжение, уступив место чему-то новому.

— Это была не твоя ошибка, Железный, — первым подал голос Корин, не поднимая головы. — Это война, а на войне всякое бывает. Мы все знали, на что шли.

— Нет, Корин, — покачал я головой. — Это была именно моя ошибка. Я командующий, и только я несу ответственность за каждого солдата в этой армии. За каждого убитого, за каждого раненого. Я отдал приказ, и этот приказ привёл нас к катастрофе.

Я встал. Ноги держали плохо, но я заставил себя стоять прямо. Урсула, которая ещё минуту назад готова была рвать и метать, подошла ко мне. Её лицо было всё таким же мрачным, но ярость в её глазах сменилась чем-то другим.

— Ты поступил как настоящий вождь, Железный, — сказала она, и в её голосе не было ни капли издевки. — Не каждый командир способен признать свою ошибку перед своими воинами.

После того, как командиры разошлись, в шатре остались только мы втроём: я, Урсула и Лира. Воздух всё ещё был тяжёлым, но напряжение спало. Разбор полётов, каким бы болезненным он ни был, расставил всё по своим местам. Мы больше не были растерянной толпой, потерпевшей поражение. Мы были армией, которая получила болезненный, но ценный урок и теперь готовилась к реваншу.

Я снова сел за стол и пододвинул к себе карту.

— Итак, что мы имеем? — сказал, скорее для себя, чем для них. — Мы знаем, что Крейгхолл, это не просто крепость, а плацдарм с порталом. Мы знаем, что его защищает умный и расчётливый генерал, у которого в рукаве есть сильный флот. Мы знаем, что лобовой штурм, это самоубийство.

— И мы знаем, что сидеть здесь и ждать у моря погоды, тоже не вариант, — добавила Урсула, которая снова уселась на свой стул и теперь с интересом разглядывала карту. — Рано или поздно этот Каэлан или его хозяйка Мортана активируют свой портал, и тогда нам точно крышка.

— Урсула права, — кивнула Лира. — Время играет против нас. Каждая неделя, которую мы здесь проведём, увеличивает шансы на то, что мы столкнёмся с армией, превосходящей нашу в разы. Мы должны действовать, но как?

Это был главный вопрос. Я снова и снова водил пальцем по карте, по этому клочку враждебной земли, зажатому между скалами и морем. Мы были в ловушке, любая попытка атаковать крепость с суши обречена на провал. Атаковать с моря мы не могли, у нас не было флота. Отступить означало признать своё поражение и оставить врагу этот стратегически важный плацдарм.

И тут мой взгляд упал на сам лагерь, на то место, где мы сейчас находились. Лощина, укрытая от прямых ветров, с лесом в тылу и холмами по бокам. Не идеальное, но вполне сносное место для обороны.