— Зачем? — ответила Хель. — Нам не нужен суд и сутяги, которые будут доказывать, что мы неправы. Мы и так знаем, что правы.

— Ну-ну, — протянул Севин. — Когда вы, любезная Хелинда, читали мои книги, то проявляли больше внимания к духу и букве закона.

— Революционное правосознание, — оскалилась Хель в диковатой усмешке.

— Что?..

— «Революционное». Вы этого слова пока не знаете. Но я объясню позже. Со временем.

— Ясно, — Шапюйи вздохнул, показывая, что почти лишился надежды на проявление здравого смысла оппонентов. — Это все?

— Золота, разумеется, нужно будет существенно больше, но размер денежной компенсации мы установим позже, когда решим первоочередные вопросы.

На Больфа смотреть было страшно. Создавалось впечатление, что наемный рыцарь вот-вот лопнет или, по крайней мере, упадет, схватив удар. Страж с такой силой вцепился в оружие, что казалось проволока, обвивающая рукоять, плющится в тонкую ленту. Но к чести своей Метц все же нашел силы промолчать и воздержаться от площадной брани, что сама собой рвалась с его уст…

— Такова основа, — сдержанно произнесла Хель. — Нового соглашения между Готдуа и Фейханом.

Шапюйи опять вздохнул, чуть наклонился вперед, сложив пальцы домиком. Лицо правоведа выражало искреннюю, глубокую печаль, так обычно взрослые смотрят на детей малых и неразумных, что вредят сами себе неуемной шалостью. Шаперон, покрывающий голову юриста вместо шляпы, казался огромным, многослойным блином о трех цветах. Рядом сиротливо держался на тонких ножках стол с письменными принадлежностями, включая стопку чистой бумаги — продукт новой мануфактуры Вдовы.

— Вы ведь понимаете, что эти условия неприемлемы? Даже больше скажу, их и обсуждать то всерьез нет смысла, — с вполне искренним непониманием спросил Шапюйи.

— Конечно, — согласилась Хель, и теперь все участники противной стороны уставились на женщину со смесью недоумения и недоверия во взглядах.

— Мы это понимаем. Но справедливость требует, чтобы условия господина Артиго были названы. Донесены, так сказать, в полной мере.

— Хель, вы не понимаете… — с бесконечным терпением и убедительностью вымолвил Шапюйи. — Ведь уже было сказано, это не предмет для торга. Берите или… — он демонстративно пожал плечами как человек, окончательно исчерпавший запас аргументов. — Или убирайтесь.

Метц криво ухмыльнулся, молчаливо одобряя Севина.

— Хорошо, — согласилась Хель.

— Что?..

— Мы уходим. «Убираемся» по вашей рекомендации.

Вновь представители градоправления переглянулись, быстро и со значением.

— Никто за вами бежать не станет, — предупредила гипсовщица. — «Нет», значит «нет».

— Я понимаю, — теперь уже Хель говорила как взрослый, обратившийся к детям. — Мы не договорились.

— Жаль, — вздохнул правовед. — Очень жаль…

— Нет.

Горожане замерли, уставившись на Хель. Та слабо усмехнулась, глядя сразу на всех, охватив сборище фейханцев одним взглядом.

— Нет, — повторила Хель все с той же мягкой, доброжелательной улыбкой. — Вам не жаль. Вы думаете, что малой ценой избавились от тягостных обязательств. Но вы ошибаетесь. И вы пожалеете.

Накануне

— Завтра мы встретимся с посланниками… Свинограда, — Артиго не столько говорил, сколько вещал замогильным голосом. Надо сказать, получалось у него хорошо. Внушительно.

Первый состав Армии собрался в «питейной избе» одной из деревенек. Селение вначале приготовилось держать осаду, но серебряная монета сотворила маленькое чудо. Убедившись, что пришельцы вроде бы не настроены грабить и устраивать бесчинства, им предоставили ночлег. Убогий и нищий, но все же под крышей. Погони странники не опасались, но часовых все же выставили.

Руководящий состав и просто лучшие бойцы свиты «господина Готдуа» стояли вокруг неказистого и грубо сколоченного стола. Пахло сеном и почему-то застоявшимся болотом.

Раньян держал руку на рукояти сабли, время от времени обводя большим пальцем драгоценный камень. Вторую руку бретер заложил за спину. Лицо с тонкой ниточкой шрама казалось неживым. Елена скрестила руки на груди и опустила голову, то ли задумавшись, то ли не желая встречаться взглядами с кем-либо из спутников. Кадфаль опирался на дубину и свободной рукой зябко поддергивал халат, будто замерзал. Гаваль крутил в пальцах дудочку, Гамилла — арбалетную стрелу. Бьярн встал чуть поодаль и, как обычно в сложных обстоятельствах, точил клинок. Вернее сейчас не точил, чтобы отрок говорил без помех. Маленький оселок утонул в лапище рыцаря-разбойника, лишь изредка постукивая по закаленной стали.

Как бы во второй линии стояли молодой Арнцен Бертраб, Дядька, толстый барон и Колине. Юноша казался потерянным (вновь), Дядька обеспокоенным судьбой подопечного (как всегда), Дьедонне был трезв, а Колине молчалив. Витора, как обычно, хлопотала по хозяйству, то чистила кафтанчик Артиго, то болтала деревянной мешалкой в котле с похлебкой.

— Они сделают нам некие предложения, — сказал Артиго очень ровным и холодным голосом, будто лекцию читая. — Наверняка предложат деньги, быть может, какие-то мелкие подачки. В общем, попробуют обменять кровь на золото. Это неприемлемо. У меня слишком мало верных друзей, чтобы продавать их жизни. Город скверно обошелся с нами. Я буду мстить, как полагается наследнику двух фамилий, каждая из которых обязывает к достодолжному поведению.

Артиго вновь помолчал, оглядывая поочередно собравшихся бесстрастным взглядом темных глаз.

— Я мог бы приказывать. И ждать от вас повиновения. Но… Я хочу посоветоваться. Пусть каждый подумает и скажет, со мной он или нет.

Артиго качнул головой и неосознанно провел большим пальцем по шее, будто воротник перехватил горло, не позволяя дышать.

— Обещаю, что неволить не стану, — глухо закончил отрок. — Я желаю многого и в таком деле вынужденное, вымученное сподвижничество бесполезно. А то и вредно. Пусть каждый решит за себя.

Можно было бы сказать, что воцарилась тишина, однако на селе полного безмолвия не бывает. Люди перекликиваются, скотина мычит и хрюкает, посуда звенит, мыши тихонько шуршат в поисках съестного. Много чего происходит разного и одновременно, создавая пусть негромкий, но значимый фон. И все же… стороннему наблюдателю показалось бы, что звучание повседневной жизни притихло, отдалилось, будто заглушенное невидимым куполом.

— Горе беззаконным, — с жутковатым спокойствием произнесла Хель, не размыкая рук. Сказала как лекарь, сообщающий о необходимости иссечь зловредную опухоль. Всем почему-то казалось, что лекарка еще что-нибудь скажет, однако женщина промолчала.

Артиго молча кивнул, не в качестве одобрения, а скорее учтя высказавшегося.

— Я фамильяр Его Величества, — Раньян качнул головой и двинул рукоять сабли, будто в иллюстрацию сказанного. — Странно и нехорошо было бы оставить моего господина без помощи в затруднительном положении.

Кивок. Взгляд темных глаз с расширенными, как у совы зрачками, переместился дальше.

— Я как все, — пожал плечами Гаваль. Заметил, что друзья кто хмыкнул, кто скривил губы, а кто просто отвел взгляд. И поспешил разъяснить. — Я не солдат и не рыцарь. Воевать не умею. Мои советы здесь бесполезны. Поэтому я приму сторону большинства и буду выполнять указания тех, кто знает больше.

— Что ж, разумно. Приемлемо, — согласился Артиго.

— Восстали они против Добродетели, не старались следовать Закону и оскверняли обычаи Вежества, — нараспев проговорил Кадфаль, цитируя «Деяния Посланников». — И тогда молвил Пророк: «Да приумножится ярость в богобоязненных сердцах, да будет излит гнев праведных на нечестивых, рассекая их плоть, сокрушая их кости»

На памяти Хель искупитель впервые сослался на какой-либо священный текст, получилось это удивительно к месту. И очень впечатляюще.

Кивок.

— Взять город на меч… — скептически протянула Гамилла. — Трудновато будет с нашими-то силами.

На языке у арбалетчицы явно танцевало что-то вроде «силенок», однако женщина сдержалась. И закончила: