— Пастух, — удивилась Джума, — а как же вы различаете их, если они все одинаковые, к тому же переменившие парнокопытность на непарнокопытность?
— Я, Джума, Пастух, приставленный к сущностям, а не просто к скотине, и своим Пастуховским чутьем вижу сейчас, выражаясь проекционно, не только преобразившихся телок, но и их изначальную суть, которую, как они думают, они изменили для будущего праздношатанья и ничегонеделанья, — но такого в Божественном стаде постоянно не существует, производная третьего рода — величина лишь момента движения и неопределенного состояния, поскольку, как я говорил, никаких знаков в отношении этого рода недосягаемый разум пока что не подавал…
— Да, Пастух, — сказала Антонина-гадалка, — я удивляюсь: а как же тогда эти самые судьбы, исходящие из промежностных черт… ведь это сейчас что-то совсем другое, с совершенно другим, Пастух, свойством этого самого нашего «Му»…
— Судьбы, начертанные коровам, — ответил Пастух, — никаким ныряньем в проекционное никуда и возвращением из ниоткуда скотиной другого вида не переменишь, и все, чему вы оказались свидетелями и участниками, касается только вашего момента движения, в двойниках же этих пропащих телок, следующих позади, в будущем, в полной мере сохранится все то, что было заложено в них при появлении на свет, — так что все они были просто обмануты блажью производной третьего рода иллюзорно-реального направления, которая, в свою очередь, была втянута в эту историю несуществующим искаженным этого самого направления, проникшим на плоскость и пока что не узаконенным, но и почему-то не стертым… Но я уже на первых столбах говорил, что в стаде появляется иной раз совершенно никчемное, но с тем же существенное, и мы, Пастухи, не зная причин и видя только последствия, не вправе истолковывать эти явления, поскольку мы ничего ровным счетом не знаем о великом смысле всего… Итак, слушайте, делаю вывод: беззвездные Овсянка с Ириской тут же занимают освободившиеся места неопределенных Буянки с Лисичкой, перешедших в Оно, и станут после первого круга коровами — вот и стечение звезд!.. Ты, Марта, лишаешься должности главной коровы в любое мое отсутствие, если такое еще наступит, и степень доверия к тебе — нулевая… Беззвездные Рябинка с Малинкой, ушедшие от соблазна и не изменившие Божественному началу, на следующий, очередной первый свой круг вступят по разному: Малинка — сразу определенной, Рябинка же хоть и останется все той же беззвездной, но будет объявлена свободнопасущейся телкой, и в состоянии этом, не требующем от нее прохождения столбов в гурте, да и вообще исполнения каких-либо обязанностей, будет спокойно дожидаться превращения турихи Дарьи в звезду, которой и воссияет на плоскости как новая сущность — о чем я говорил Рябинке на двадцать третьем столбе… Анна пойдет до нулевого столба без венка, как простая корова — это позор для избранной сущности… Таньку-красаву, наверняка теперь помраченную столкновением с будущим, специально приставленный к ней Гуртоправ доведет все же до нулевого столба, поскольку реальность происходящего она под сомнение не ставила и ощущала себя полноценной скотиной, но сразу же при появлении на круге втором за недопустимую связь телки с верблюдом она отправится в Загон для сумасшедшей скотины на исправление мозгов; если же выяснится, что связи не состоялось, то все равно ее отведут в Главный отстойник — за мысль о возможной связи с верблюдом — и дадут ей там хорошенько подумать о своем поведении… Джума повела себя исключительно умно, и я ее уже наградил — равняйтесь на эту телку, сумевшую даже в реальном определить нежелательное… За остальными — буду следить… И, надо добавить, я вами разочарован… Теперь же мы направляемся в сторону быков, вытаптывающих тропинки, выручать застрявшую там Елену… Итак, — добавил Пастух, — не скажу: геть вперед!.. Потому что вижу перед собой не бодрое полноценное стадо привлекательных умных телок, подающих большие надежды стать Божественными коровами, а всего лишь стаденко, напоминающее мне сброд какой-то лишенной всякого смысла плоти… И пойдет этот сброд сейчас не по легкой, обычной дороге, предназначенной для здравомыслящих сущностей, а по труднопреодолимой поверхности, чтобы выгнать из себя поскорее синюю дурь…
«Плоть, лишенная всякого смысла», двинулась в беспорядке, толпой, от дороги — в пустынную местность, увязая копытами в бугристой черно-бурой поверхности и стараясь не отстать от своего Пастуха, который двигался намеренно быстро, не оглядываясь и как-то так отстраненно, как будто бы не хотел больше иметь со своим стадом никаких общих дел…
— Пастух, а овца-то нашлась? — спросила Джума, стараясь для всех наладить контакт с Пастухом.
— Нашлась… Забрела в ковыльные степи, смешалась там с ковылем, и ее не было видно. Одна кобыла наткнулась на эту овцу перед самым наступлением тьмы и пригнала ее к нам, Пастухам, когда мы, уже отчаявшись в поисках, курили в сумерках по девятой козе возле изображения на камне проекции Барбариски-Илоны-заступницы и обсуждали, где же искать эту дрянную овцу с наступлением света…
— Пастух, — спросила Мария-Елизавета, — а где наша Ида?
— У Иды, — ответил Пастух, — случилась беда… Хозяин решился и отпустил Химеру номер четыре пройтись из отстойника до ее второго столба, и, конечно, она сразу же канула в никуда, набралась там каких-то речей, и, возвратившись в реальность, стала вещать что-то такое, от чего Пастух при отстойнике, Данте, тут же вызванный в помощь, и прибежавшая Ида чуть не сошли с ума… У Данте, кажется, обморок… Так что Ида, выражаясь проекционно, хлопочет по своим семейным делам…
— А Катерина? — спросила Роза.
— Катерина в поисках великой Заблудшей Паршивой Овцы зашла в область туманных грез, встретила там, как и всегда, свой идеал, после чего, выйдя из этой области, вроде бы увлеклась рыжим быком, соблазнившись его красивым длинным рыжим хвостом, но, коротко пообщавшись с ним, обнаружила в этом быке полное отсутствие своего идеала, и теперь в горе вечного одиночества направляется к большому холму — поклониться святыне и попросить настоящей любви из недосягаемых сфер…
Тут в пределе коровьего видения появились силуэты пятерых неподвижных, не сказать, что тощих, но довольно худых быков, перед которыми стояла также неподвижно Елена, упрямым видом своим напоминая бычка, собирающегося отразить нападение этих рогатых существ, по размеру в два раза превышающих любую из телок, и Пастух, заподозрив накал каких-то страстей, мигом, легко и волшебно, используя свойства эфира, переместился к этой группе скотины, оставив свое поредевшее стадо далеко позади.
Приблизившись, наконец, к месту, где стояли быки и Елена, телки увидели на плоскости «дерево» размышлений: узенькую, прямую дорожку и извилистые тропинки, исходящие от нее, а также глубокомысленные тропинки, ответвляющиеся от этих изначальных тропинок, — но, почувствовав резкий, торжественный запах взрослых быков, не углубились ни в какие раздумья кроме тех, которые посещают скотину от запаха противоположного рода… Пастух, не обнаружив между Еленой и особями, стоящими перед ней, ничего агрессивного, уже занялся делом: раскидывал вилами сено вдоль тропинок из небольшого стожка, — видимо, для того, чтобы созерцающая скотина могла, не отвлекаясь от мыслей, набить себе животы. Сама же Елена, опустив копыто свой левой задней ноги в ямку, заполненную булькающей водой — что и являлось, конечно же, неиссякаемым родником незнаний, — вела сразу с пятью быками несколько странный и малопонятный ее согуртницам разговор, поскольку сама Елена изъяснялась проекционными звуками, быки же только однообразно, на слух телок, мычали, — правда, несколько возбужденно…
69. Елена и быки
— Му-уу, — мычал один из быков.
— Да ты, бык, на ходу подменяешь понятия! — возмущалась Елена.
— Му-уу, — говорил другой бык.
— Да, — отвечала Елена, — я хоть и скользящая копытами по поверхности, но у меня — просветление, поэтому я и пришла.
— Му-му! — злился третий бык. — Му-уу!
