— На самом-то деле, Джума, трава в проекционной иллюзии, о которой ты говоришь, не является отображением синей травы, и по сути своей это две разные вещи, хотя обладают похожим воздействием… Дело в том, что синие заросли просто так на плоскости не растут и являются проявлением соблазна, который возникает лишь по желанию скотины, впавшей в скотскую блажь, то есть по разным причинам остановившей движение свое по великим кругам, забывшей обязанности и от нечего делать ищущей, чем бы заняться… Но ты лично, Джума, не виновата ни в чем, ты вела себя крайне достойно и заслуживаешь за свое поведение награды: это даже маленький подвиг — попытаться уничтожить соблазн, и поэтому украшаю тебя не какой-то прищепкой на ухо, а цепочкой на шею, — правда, бронзовой, но на первом кругу больше бронзового вешать на телок нельзя, — и Пастух украсил Джуму настоящей тонкой цепочкой, а потом еще вытянул «барбариску» из сумки и, не раскалывая, целиком отдал Джуме.
Телка не преминула выразить свою радость и благодарность струей, проглотив сразу при этом конфету, после чего Пастух, не меняя своей желтизны, строго сказал:
— Ну, теперь поднимай, буди этих дохлых овец… Сейчас выясним, откуда взялся соблазн — на кого нашла блажь…
— Мы, Пастух, — с трудом подняла голову Марта, проснувшаяся сама, — не овцы, а телки — будущие коровы…
— Кажется, Марта, я доверил стадо тебе, и в итоге, кроме полудохлых овец, я не вижу здесь никого…
— Я, Пастух, не смогла уследить… тут такое… — ответила Марта, стараясь подняться.
— Мы живые, Пастух… — подала голос Антонина-гадалка и добавила: — А в иллюзию мы — ни ногой, и от синей травы лишь удвоили свое ощущение реальности…
— И в лжесущностные пространства, Пастух, мы — ни копытом… — поддержала ее Овсянка.
— Мы парили, Пастух, как небесные птицы, — сказала Ириска.
— И ползали, как букашки… — созналась Овсянка.
Телки поднялись, как могли, на дрожащие ноги, а Пастух взялся за бич, раскрутил его над головами коров и хотел было щелкнуть, но у бедной Ириски подкосились от ужаса ноги, она повалилась, не в силах стоять, и Пастух, бросив бич, произнес с убивающим равнодушием:
— Это обморок после синей травы, помашите над ней хвостами — приведите эту недотепу в порядок!..
— Уследить, Пастух, — подтвердила Джума, — было трудно… Тут такое творилось!
— Где Елена? Где Танька-красава, где остальные?
— У Елены, Пастух, — ответила Сонька, — непорядок с копытом задней левой ноги, и она ушла к роднику — подержать свою ногу в целебной воде, но к тому же, наверное, разговорилась с созерцающими быками, потому что сказала мне, что после синей травы в голове у нее появились кое-какие реальные мысли об истинном положении вещей, и попутно с лечением копыта она хочет узнать, как быки, вытаптывающие тропинки, отнесутся к этим ее догадкам… Возле тропинок, Пастух, как вы говорили, сориентироваться нельзя, и Елена, наверное, потерялась в пространстве…
— Представляю себе, что за мысли пришли в телячью голову после синей травы… — ухмыльнулся Пастух. — Впрочем, это все поправимо, Елену найдем. Анна, а где твой венок?
— Мне, Пастух, стыдно, — ответила Анна, — но голод после синей травы так прихватил, что я съела венок, правда, поделилась с Кувшинкой…
— Это просто кощунство, Анна, поедать собственный символ, и будь ты коровой, пусть и избранной сущностью, я бы отправил тебя в Главный отстойник — слегка поправить мозги… А где, интересно, все же Танька-красава?
— Пастух, с нашей подругой беда!.. — стала рассказывать уже Мария-Елизавета. — В проекционное никуда или в лжесущностное пространство она не ушла, но мы вместе от голода наелись каких-то ягод с кустов, растущих за синей травой, и наше «Му», видимо, от них возбудилось, Танька-красава стала приставать к двум голубым жеребцам, так почему-то испугав их своими ухаживаниями, что они быстро удрали и больше не возвратились, потом она вывалялась в грязи возле лужи на водопое, и, наведя макияж, сказала, вернее, Пастух, закричала: «Мочи нет! Нет мочи больше терпеть, схлестнусь хоть с верблюдом!» И унеслась… Ускакала, как лошадь какая-нибудь, сбежала назад по столбам… в пустыню… к верблюду…
— Это был красный гулявник… — сразу понял Пастух. — Вот дура! Мало того что она натолкнулась на будущее и уже от этого у нее помрачились мозги, но теперь, может, родит непонятно кого!
— Понятно, кого, — предположила Мария-Елизавета серьезно, без всякой язвительности, чуждой скотскому мышлению: — Родит рогатого верблюжонка или горбатую телку или бычка…
— Пастух говорил, — вспомнила Антонина-гадалка, — что в Божественном стаде, в отличие от проекционной иллюзии, смешение видов четырежды невозможно…
— Вы, телки, познаете возможность или невозможность чего-то, — отозвался Пастух, — постепенно, следуя по столбам, причем даже для нас, Пастухов, многое изменяется на ходу по воле Создателя и желанию Намерения, а также благодаря проникновению на плоскость несуществующего искаженного, степень проникновения которого я с вами еще серьезно не обсуждал, так что смешение верблюда с коровой, говоря языком быка Иллюзора, вероятно-возможно, и допустить вероятность подобного я могу… Пару кругов назад, например, я и слыхивать не слыхал о каких-то там собчаках или о праздно шляющемся Оно… Кстати, о жеребцах: здесь что же, побывало Оно?
— Да, Пастух, — призналась Джума, — в числе двух голубых жеребцов и шести розовых пони — заправиться синей травой, что, оказывается, они делают регулярно…
— А вот и соблазн, о котором я говорил, вот и источник блажи, вызвавший появление этой травы — праздношатающееся Оно! Значит, виноваты не вы, пусть так, но, тем не менее, где тринадцать недостающих беззвездных и неопределенных голов?!
— Они, Пастух, канули в никуда в самый разгар веселья, их соблазнила производная третьего рода: одна из пони сказала, что будущее за ними и что потом в Оно могут и не принять… на это наши подруги и клюнули, — сообщила Антонина-гадалка.
— Мария-Елизавета, — сказала Джума, — тоже наелась ягод и подружилась с одной из розовых пони, но никуда не исчезла…
— Я — стойкая, — сказала Мария-Елизавета, — первородной Божественной сущности не изменю никогда, я так, просто поразвлекаться, меня совсем не тянет в Оно, я — правильная корова.
— Пастух, — вмешалась тут Роза, — я помню точно: как только закрутилась вся эта карусель, Рябинка вместе с Малинкой фыркнули, ушли к водопою одни и больше не возвращались…
— Ну, значит, — сделал вывод Пастух, — это и был их сход, как беззвездных, с очередного первого круга; что же, похвально — не изменили Божественному началу… И все же одиннадцать недостающих… надо бы поискать, возможно, кого еще и спасем… — и Пастух направился к тому выходу, который был растоптан и расширен скотиной и вел к водопою.
68. Исчезнувшие
Покинув поляну, казавшуюся теперь мрачным, зловещим местом, телки, испытывая просто невыносимую жажду после синей травы, надолго задержались у лужи, втягивая и втягивая в себя воду, как какой-то нектар, а потом, вроде немного набравшись сил, вышли, пошатываясь и спотыкаясь, к очередному столбу на дороге, откуда Пастух уже разглядывал стайку очень маленьких, совсем уж игрушечных розовых пони, маячивших почти на границе предела коровьего видения, то есть так далеко, что для телок стайка эта сливалась в единое розовое пятно — возле дерева с конусной кроной, одиноко торчавшего на безликой черно-бурой поверхности.
— Сметанка — раз… Солдатка — два… — совершенно необъяснимо для телок определял Пастух имена исчезнувших особей, составляющих теперь это розовое пятно. — Копейка — три… Дуреха — четыре… Куролеска — пять… Стрекоза — шесть… Горчица — семь… Буянка — восемь… Ромашка — девять… Лисичка — десять… Что же, понятно, попарно… Остановили плодоносящее свое движение по плоскости и превратились в Оно… Нет, уже не вернуть… Нет! Вижу одиннадцатую — Кувшинку! Нечетная группа, а это уже полный разврат!.. Докатились!
