Это выглядело куда лучше, чем должно было выглядеть спустя четыре дня, и я поймала себя на мысли, не солгала ли Ивон о том, сколько времени прошло. Хотя я не могла придумать, зачем бы ей это делать.

Когда я снова наложила мазь из растёртых листьев, я опустила взгляд на своего маленького подопечного.

Связан со мной. Уже.

Я не могла отвести от него глаз. Меня поразило, насколько сильно я хочу его защитить.

Каким-то образом я знала — это сделала Веллинтрис. Когда я взяла на себя смелость помочь ей, она, должно быть, что-то совершила, дала мне способ, которым заставила меня заботиться о её ребёнке. Передала мне свою материнскую связь.

Я тосковала по Сету, зная, как бы он был очарован всем этим. Он бы бросился в исследования, перелистывая всё, что известно о драконьей связи. Но я была здесь, в Госсамире, с раненой ногой и младенцем-драконом.

И я совершенно не знала, что делаю.

Я подняла малыша и уложила его себе на колени. От крошечного хвоста до розового кончика носа он был едва длиннее моего предплечья. Он свернулся плотным клубком у меня, согревая, пока я проводила пальцем по его спине.

Я не имела ни малейшего понятия, как сохранить это существо в живых.

Я когда-то думала, что такое может случиться. Даже надеялась на это: моя разменная монета с Судьбой. Связать себя с сапфировым драконом — значит стать тем, от чего Лангнатин не сможет отказаться. Он не может позволить существовать всаднику с привязанным драконом, которого он не контролирует. Но того, на ком можно жениться? Ещё одно оружие в его арсенале, ещё одна драгоценность Видариума? Вот оно, его древнее оружие — в моих руках. Эта связь была моим пропуском в замок.

И всё же, глядя на этот тёплый комок плоти, я не могла даже представить его оружием.

Снаружи каменной башни донёсся приглушённый ропот. Настолько редкой была речь говорящих эуфонов, что я, прижимая спящего малыша к животу, надела пальто и сапоги.

Каждое движение я делала как можно тише. Сидя, я была совершенно неслышна. Как учила Ивон, я обмотала шнурки сапог вокруг штанины, чтобы ткань не шуршала.

Поднимаясь, я задержала дыхание, чтобы не вырвался шипящий выдох. Боль была сильной, но не той сокрушительной, какой должна была быть. Нога была скованной, на неё не хотелось опираться, но по уровню дискомфорта я бы решила, что ране уже две недели. Я подстроила движения под хромоту, из-за чего шаги стали тяжелее, чем учила Ивон. И всё же я добралась до двери, и бормотание усилилось до почти различимых слов. Я не осмелилась опереться о камень, удерживая раненую ногу согнутой перед собой, кончиком ботинка едва касаясь топкой земли.

Я высунулась — и не увидела их. Но мне и не нужны были глаза: звук выдавал их так же ясно, как и следы. Я прищурилась на серое небо. Рассвет был плоским, затянутым белыми облаками. Пока мои шаги не будут услышаны, тени не выдадут моего присутствия. Я скользнула к каменной башне в нескольких футах от этой.

Эргрин славился дождями, и, пока я была без сознания, здесь явно лило как из ведра. До Танмера оставалась, должно быть, неделя, и я задумалась, где окажусь, когда он наступит.

Низкий мужской голос пробурчал:

— Она жива.

Голос Ивон вернулся — лёгкий, почти растворяющийся в ветре:

— Она связана с ребёнком Веллинтрис.

— Уже? — в его голосе прозвучало удивление. — Это необычно.

— Я говорю тебе, она одна из вас. Я видела её.

— У неё тёмные волосы, синие глаза. И она женщина, — в его голосе было то же презрение, которое я слышала всю жизнь. — Какие у тебя доказательства?

— Оставь её здесь, и ты увидишь правду её волос. Ты увидишь луну в глазах дракона.

Мужчина не был убеждён:

— Есть природные способы лишить волосы цвета. А дракон не откроет глаза ещё несколько недель.

— Она — дочь Амуны, — сказала Ивон. — Клянусь циклом, своим местом в племени. Я видела её на Ивенфолде.

— Не говори об этом неестественном месте. Там Сынов привязывают к нелогичным Судьбам, они ничего не знают ни о терпении, ни об открытии.

— Она была там.

— Это было три спана назад. Откуда тебе знать наверняка?

Ивон замолчала, и мне показалось, что я слышу её гнев в самой тишине.

— Девушка необычная, — наконец уступил он, и в голосе прозвучало сомнение. — Я не понимаю, почему за ней следует волк и почему с ней связался дракон. Но в ней нет ничего лунного.

— У неё были белые глаза, — сказала Ивон.

— Как скажешь. Сейчас мы этого не видим.

— Ты не приютишь её?

— Мы уже сделали это, — снова отмахнулся он. — Мы сохранили какофу жизнь.

— И это всё, что ты готов ей дать? Она предсказана. Лунная Мать стоит перед тобой, а ты выгонишь её.

Лунная Мать. За всё время, что Ивон проговаривалась за последние спаны, я была уверена: эти два слова вместе я слышу впервые. Я не могла даже предположить, что они значат, кроме как нечто из веры их племени. Сет бы знал — он обожал мифы.

Не это ли объясняло странность Ивон в тот день? Она решила, что раз я ещё не Сломленная, значит, я — Лунная Мать? Может, так у них называли женский вариант Сына?

— Более вероятно, — парировал он, — что эта загорелая девчонка — истинная дочь Амуны, или что она тебя обманула? Ты, должно быть, рассказала ей о Лунной Матери, которая знает наши пути и едина с его созданиями. — Я услышала шаг, едва заметное шуршание по камышу. — В её глазах нет луны.

Моя нога горела, пока я стояла совершенно неподвижно. Я не могла удерживать это положение вечно, и стоило моему малышу проснуться — они услышат его писк.

Голос Ивон поднялся — всё ещё тихий, но я знала достаточно, чтобы понять: она в ярости.

— Луна была там ещё вчера.

— Удобно, что её глаза изменились именно тогда, когда ты привела её к нам.

Ивон цокнула языком. Такой бессмысленный для эуфонов звук мог означать только одно — пылающую ярость.

— Ты называешь меня лгуньей?

— Она воспользовалась твоей заблудшей дочерью и твоей добротой, — мягко ответил он, с сожалением в голосе. — А теперь использовала твоё гостеприимство, чтобы украсть дитя Веллинтрис.

Я с трудом сдержала собственное фырканье. Всё, что я знала об их обычаях, было тем, что они показывали миру. Быть Лунно-Касаемой в этом лесу — значило быть оставленной умирать. Зачем бы мне когда-либо на это претендовать? Он ставил меня в один ряд с Драконьим Принцем. С браконьером.

— Она спасла этого дракона от какофов.

— Она — какоф.

И на этом всё. Этого было достаточно. Они никогда не поверят моему слову. Я могла бы прожить ещё пять спанов в их лесу, выучить имена всех птиц — и всё равно навсегда осталась бы чужой.

— С этим покончено, Ивон. Это не первый раз, когда ты решила, что нашла Лунную Мать. Мы простим твоё учение, — он сделал паузу. — Но девчонке здесь не место.

Я не вышла к ним и не прочистила горло. Я просто заговорила обычным голосом, зная, что они услышат:

— Всё в порядке, Ивон. Я уйду, как они хотят.

Ивон и Сын вышли из-за каменной башни. Он уставился на меня с удивлением. Да, подумала я, прищурившись на него. Я тоже умею быть тихой. Даже если тихой — по-какофски.

Ивон подошла ко мне и кивнула:

— Прости. Они не позволят тебе остаться.

Я чуть сместила вес и поморщилась.

— Ты и так защищала меня достаточно.

Сын смотрел на меня, его белые волосы были стянуты в хвост.

— Мы не убьём тебя, какофская девчонка. Если убить тебя сейчас, наверняка погибнет и дитя. Но запомни: ты не друг Госсамиру.

— Я понимаю, — холодно ответила я. — Спасибо за исцеление.

Его губы сжались.

— Ты приобрела многое, что тебе не принадлежит. Уходи из Госсамира сейчас же.

Ивон поморщилась, а я покачала головой. Я не хотела, чтобы она рисковала собой ещё больше, чем уже сделала ради меня.

Я проковыляла вперёд один тихий шаг, переложив спящий свёрток так, чтобы он оказался у моего плеча. Он потянулся и выдохнул тёплый воздух мне в шею.

Потом я снова повернулась к Сыну — его губа была скривлена от отвращения, когда он смотрел на мою ногу.