Мигая треском под лучами пальцев

Молотит жатву пущенного по ветру,

Пойманного пестрого воробья…

Все видеть и на привязи держать увиденное:

Зрение шлифовано в чечевицах,

Озерно мигающих кострам папиросы

И заячьей садке на лицах.

Известняк волны волн, кадильные росы

Крыма и каблук Марии Николаевны Раевской

На оплаканном бурей песке¹ –

Все это чистыми числами вычеканется,

Пышнее партии Стейница…

Но числом не опрокинуть случай:

Лоб горит и в котором ухе звон?

Вот он, Кама, коршуном гнездится,

Вот он голубой гроздью опушен.

И упал клекочущий на ягоды

Клюв кривой; брызжет Сомы сок,

Вышивая по граниту пагоды,

Обгоняя когтистый, полосатый скок.

Растрепать ибисом ирисы,

Магнолии щекотать бархатом ахмелиным

И непроходимые запалить папирусы

Крыльями панического фламинго;

Бьющимся над Гренландией, Вайгачем,

Над девственной лавой террор,

Падающими пилонами света зодиакального

В край Кордильерских озер;

Чтоб лучи, пойманные чечевицами,

Пружинными, на стальной цепочке, не обманули глаз:

Потому что праздно чему то дивиться,

Рассыпанному по шахматным полям касс.

АХ [1919]

Темп вальса^*

Давно ли мои чувства разграблены

  (Кажется и твои),

Но не трещины, а царапины

  По нашим сердцам прошли.

А тучи, теплы и быстры,

  Не закрывают звездную рябь,

Комнате, занавес пестрый

  Распустивший, парус – корабль.

В ней вином о красе графина

  Шелестит налетевшая грусть,

И искали слова не слышно,

  Первых разомкнувшихся губ.

Но не слова, не зова, не ласки,

  Не полупризнанья, не лжи

Мы ждали, потому что внятно

  Нам колокольчики всех дорог цвели

И их лиловые, и их кривые,

  Завивающиеся лепестки –

Волны, волны слезной стихии,

  Не нашей: времени любви

Пусть за стеклами, по асфальтовой

  Палубе, жемчужную пыльцу секунд

Осыпает дождь, и каждой

  Каплей новый зеленый лист раздут –

Мы, не плача, из тех же лоций

  Пролетаем туман – тропой,

Мыслью к мысли, локоть с локтем,

  Плечо о плечо, о щеку щекой,

Расцветать при весенних росах,

  Позабыв о нас, о себе,

На взошедших дуговых колесах,

  В горящем из туч серпе.

30 апреля 1920 года

Довольно быстро^*

В дни горячего гама,

В годы горбатых боев,

Челюстей, стиснутых упрямо,

Запрокинутых на отлет голов,

Что звенит мне, что лучится на зорях,

В плещущей обо всех росе,

Чей вздох вобрал все

Криви, все прыжки истории?

И Леды плечем круглясь,

Облаков далекие лебеди,

Кем посланы в тихо вошедшем небе,

Опустить свою тень на нас?

Нет, никто не обманывает, даже

Если б и мог обмануть:

Никогда не расплескивался глаже

Предо мной горизонтов путь,

Никогда беспощадней клича,

Не сходила к нам Дева-Месть,

Никогда воронью добыча

Не умела пышней расцвесть!

Но кровавые крылья, пеной

Уплыли в закат с глаз,

И колокол о старые стены,

Заводит бесконечный рассказ.

Начало ушло за мерю,

За срубы скитских боров,

Только ветер по были мерит,

По прошлому пыли верит

И давним сказкам готов

Прививать новые повести:

Как дороги люди те,

Кто в печи, раскаленной дочиста,

Нежны, как дождь на листе,

Весной распускающейся зелени,

Говорят: цвети цветам¹,

Костром не закатной прелести

И звенеть у шпилей стрижам.

20 апреля 1920 года

Serenade

Серенада²

В сияньи моего пожара

  Вплоть до утра

Тари ра ри, моя гитара

Тра ри ра ра

О, сердце, нервы и так дале

  Глуша виски