Милый светляк одна,
Прости наш невольный грех:
На миру и смерть красна.
Эйфелея XXVI
Я не знал какая Ты страшная
Пока не стих у ног Твоих,
Все таки спрашивая,
Что может убивать мой стих.
Неисчислимый гнет опоры
Одной, а всю Тебя не охватить,
Давит злей, чем Андов горы,
Чем детонущий пикрит.
Так, отступая и слабея,
Под смех голубо-рдяных искр,
Не мог ввериться Тебе я
И стук метро не казался мне быстр,
Пока огнистую игрою
Большой фарфоровой трубы
Меридиан не выдал рою
Гуляющих беглого. Из гурьбы
Домов и шляп, и мягких фетров,
Где то у Porte d’Orlean8.
Что то рвало отвесным ветром
Парижский мартовый туман.
Туман сама, лучами стали
Из серо-аспидной коры
Твои движенья вырастали
Столбом толкучей мошкары
И вертелась вокруг Тебя столица,
Вернее. Ты вертела ей,
А каждая улица была спицей
Строчащей Зингерки Твоей.
Так Ты со мной играла в швейку,
На расстоянии держа
И, полуостров, к перешейку
Любви я приникал дрожа.
Эйфелея XXVII
Небо было серое
Сена – зеленая
Грустно или весело
Не к чему вспоминать.
Вечера и утра
Межи перепутаны
Торцы отполированы
И оковы каштанов звенели;
Фонтанов сантинели
Пенились и подковы
Печатали счастье
В Булонском лесу!
Это растенье многодольной семьи,
От пяти до семи.
Вечером и утром всегда обнаруживались кражи;
Башня тоже была все та же.
Мил и светел был
Этот бег на месте,
Рев машинных кобыл
В несчетном заезде.
Хлюпала вода
Хлюпала вода.
И виснули провода.
Вот бал,
Кто не спал
Себя веселил
Брызгами чернил.
У у! Как шлепает дождь, сквозь антену в крышу:
Трешишь, Милая, Тебя слышу.
Эйфелея XXVIII
К. А. Большакову
Неумолимо стройны канелюры
Органного Парфенона,
Пестрят пляски молящихся,
Играют с пчелами в песне их
Амуры
Анакреона.
Но выше и пламенней
Железный скелет с мускулами прессованного бетона
Семидесятиэтажные факелы
Лонг-Эйленда, Чикаго или Бостона
И снующие в колодцах машины,
В колодцах не знавших плесени,
Подымающие крик львиный
Сияющие полярней льдины,
На площадях авеню и скверах предместий.
Когда тени ультрамариновы,
А гребни марины забрызганы апельсином,
Когда мечутся горластые афиши,
Когда всюду протискивается газет петит
И на всякую страсти пищу
Раскрывает пустыней пасть
Волчий аппетит;
Тогда слово взрезывает сутолоки массу,
Как со лба уходящий, безукоризненый пробор,
Тогда свалка слогов низлагает слух
И качается стих над невиданнейшей из флор:
Царственно всем излетающий, худой и чуткий бамбук.
Но, вроде взглядов с набережной Палоса
Провожавших архаический парус
Прищурено много узколучных штор,
У которых стихает шторм.
Есть и ревность за ребрами лаковых жалюзи
И не один крематорий впереди…
Так налей же, ночь, огней вина,
Чтоб его поцелуи были, как наши ритмы едки,
И нам, как треугольнику Эйфеля,
Всю тебя вплести в свои клетки.
Эйфелея XXIX
Как над изголовьем больного
Перекрещиваясь стрекочат спицы,
Как птицы,
Испуганные ружьем со стоном
Несчетных крыльев
Взметываются, переломанным столбом,
Как быстрейшие фильмы
Пробивают время лбом,
Возвращая нам жесты покойников,
Так Ты, неутомимейшая и непреклоннейшая
Не перестаешь строить себя
Вязать миру плащ,
