Эйфелея XV

Со мной веселое воспоминанье…

Воспоминанье ли. Пожалуй время

Играет старые, сухие шутки

Охрипшим выкрикам гнилой кукушки

Не выносящей ни моих стихов,

Ни дикции моей, ни зорких глаз

Слушательниц. О Время, Время, Время.

Не благодарная, беда-стихия;

Неблагодарная, как все признанья

Принявшие с прикрытым удовольствием

И явно кислосладкою улыбкой.

Ты право: знаешь как тебя люблю,

Я виноват: давненько проболтался

Про свой огонь. Но ты теперь ошиблось

Ты ошибаешься: я порываю,

Я попираю наши отношенья,

Я покажу зимующего рака.

И если напишу я снова: «Ты»,

Не вздумая и воображать поклон

Себе: одна, одна любима мной –

Железная и пламенная дева,

Дочурка Эйфеля, Парижа стержень

И (здесь необходимо примечанье)

Зачем нам время, если есть причинность?

Гори, гортанным грохотом огромность

Раскрашенного изгарью гиганта;

Игрой скрипичным грифом в горизонте,

Горячим, раскаляемым проклятьем,

Гримуаром³ бренных драк и спешной бойни

Где замерло дыханье корсиканских

Ублюдков ароматом керосина

Святого. Прям горбатый, как стрела.

А не бунтуй. Но было все напрасно

И дорого пришлось платить Курбэ

За статую и бронзу на столбе.

Тот вал не спал и плавно лавируя

За шустро зашептавшей тишиной

Распрыгался пакетами фаналов⁴

Полез на стены дыбами наклеек

И прободая всякие дефанс⁵

Клыками белых букв изъерзал стекла.

Тай, золотой по серому финал

Топтанья дня, интрада шалой ночи,

Парад произрастанья фонарей

С эподом дискоблещущих каштанов,

С чеканной сихомифией решеток,

С агоном Лувра и часов Киклопа,

И климаксом светолегящих шифров:

Все это просит слов и словарей.

Как часто в этот час на неподвижной

И запертой пустыне позабытого

Пустого Сен-Луи я караулил

Тот вздох огня, неудержимой своре

Свист доезжачего: я сам был зайцем

И я не знал, каким святым молиться

По незнакомству с заячьей религией

И зная только ихнюю капусту.

Глаза открылись. Сердце оборвись.

Да, Ты пойдешь по каждому желанью

Ударишь по всему, что наслаждающимся

В шампанской углекислоте пришипилось

И пьяной пеной оснежает пальцы

В игре ночных камей и звезд суставных.

Ты – всех сердец пурпуровый прибой,

Из будущего нагнетенный ветер,

Волна всех четырех материков.

Так обвала ровно и свирепо

Вне шума, им служившего составом

Все слизывая, в счастье утонувших⁶,

Но процвели огнем, огнем холодным

И пламенным веков тройным заветом

Где холод неба, жар желаний жадных

А между них – безжалостный жемчуг:

Соцветье спектра и венец бурунный.

И если посмотрю на твой пилон,

Если поглажу пальцем запыленный

Борт лифта твоего и безнадежно

Пойду платить тщедушный телескоп:

Вся выльется росой отбойной боль,

Вся вспыхнет и ухлопнется ракетой

Трусость, – Тебе отбелится любовь

Моя. Она не малое количество.

Не отвергай ее, Твое Величество.

Эйфелея XVI

Тебя одну живописал Делонэ

  Он не портретист царей –

В Твоем стегне, не в Троянском коне

  Ждал своих богатырей.

Хотя он не один, раньше, изобразил собор,

  Но, ангажировав харит,

Только Твой простор, Твой убор

  Взял – за ними стоит.

И конечно не безбожье сказалось в том,

  (Куда мне о том болтать)

Но каким же венком, каким листом,

  Воскороновать их рать?

Только Ты, в лад богинь неземным шагам,

  Упруга, земна, легка

Кованый вигвам, дева – линагм

  Целуй, в грудь, облака.

И благодарить, и превозносить маневр

  Всеслышащей Твоей головы

Повинен всей силой нерв, до разрыва плевр

  Вассал Девы-Совы.

Эйфелея XVII

О. Д. Форш

Я таскался в жару по холерным торцам города

  Который от крови полгода пьян