Понятие жертвы включает в себя условие ее ощутимости приносящим. Трогательное возвращение Д. Бедного к личному лиризму, о котором я говорил выше, показывает, что рана разрыва еще не зажила, его внимательное изучение работ современных поэтов (он их неоднократно цитирует в тексте своих поэм) показывает, что она не склонна заживать, а агрессивность личного вмешательства Д. Бедного в современные поэтические дела свидетельствует о том, что она все еще болезненна.

Но что из того, скажут мне, что у Д. Бедного миллион читателей (по-моему их должно быть больше)? Что в том, что он написал почти столько же, сколько Гюго (по-моему много меньше)? Что в том, если к революции он подходит как агитатор, а не как живая реклама? Достаточно ли это для звания певца революции? Реклама не создала песни, но создала ли ее агитация?

Действительно, в стихах Демьяна Бедного глагол петь почти не встречается, а в приложении к автору его совсем не найти. Раешник его как будто менее певуч, чем даже ораторское выкликание других современников, свою песенность Демьян Бедный давно принес в жертву своей политической сатире и именно поэтому его объективный лиризм нашел путь к песне, уже ставшей общим достоянием, распеваемой везде и всюду, понемногу теряющей даже воспоминание о своем авторе. Это именно песня, созданная всей нашей революцией, песня, а не гимн. Но приход упраздняет все, написанное до того о том же. И упраздняет песенно то, что отменено в порядке революции.

Как родная меня мать

Провожала…⁴⁸.

Я не знаю читателя, который не достроил бы четверостишия и тем не ответил бы на вопрос – является ли Д. Бедный певцом революции.

О фонетическом магистрале^*

§ 1

Учет и классификация согласных, применяемых поэтом в той или иной своей композиции, рано вылилась у поэтов-исследователей в попытки символически истолковать каждый звук и подчинить ему ту или иную чувственную значимость¹. Эти утверждения в конце концов сводились к личному воображенью поэта, да по ходу дела иного получиться не могло: при отсутствии достаточно обширного накопления наблюденных приме ров и упорядоченья данных опыта, личный произвол и голословность являлись необходимым средством и признаком помянутого суждения. Все это привело к тому, что в наше время исследователь звукового материала поэмы с большой брезгливостью относится к мысли о самой возможности объяснить причину появления того или иного фонетического хода. Нельзя не признать законности такого отношения и не сознаться, что осторожность современников дала в деле изучения великих поэтов прошлого гораздо больше, чем мистическое фантазирование символистов, но нельзя и не напоминать так же, что осторожность не может становиться добродетелью самодовлеющей. Ей, в таком случае, как добродетели отрицательной, грозит опасность обратиться в чистый порок и получить название трусости. Поэтому со всей осторожностью, которой современный поэт обязан горькому опыту своих предшественников, я попробую привести некоторые наблюдения и выводы, по ним произведенные.

§ 2

Рассматривая согласные нашего языка в степени их употребляемости, мы видим, что некоторые из них применяются часто, другие редко. Отсюда легко вывести, что первые согласные должны равномерно распределяться по всему стихотворению, а вторые появляться эпизодически. Эти же редкие согласные в случае непроизвольности своего появления должны встречаться в самых разнообразных местах изложения. Что же касается распространенных согласных, то суждение о намеренном их использовании автором возможно главным образом в случаях обеднения ими того или иного словесного эпизода. По наблюдении и установлении наличности таких случаев возможно уже сделать попытку их объяснения и истолкования.

§ 3

К частым согласным нашего языка следует отнести: п р с т м н к. К редким: ж з х ф ц щ.

§ 4[-6]

Лермонтов. ДЕМОН. Часть II, отрывок VII.

Русский псевдо-четырехстопный лжеямб имеет, как известно, диподическое строение² и может быть изображен как: 01 02 01 03, откуда ясно, что наиболее звучными станут согласные перед гласной четвертого и восьмого слога. Это рабочее место стиха, оно привлекает внимание читателя, оно же привлекает внимание поэта. С. П. Бобров в своей статье об установлении влияний³ дал достаточный материал для определения роли звукового выделения. Отправляю желающих к его статье. Итак:

Результат довольно неожиданный: второй столбец, в котором в зависимости от рифменного согласования позволительно было ожидать большего единообразия согласных, оказался пестрее первого. Это можно объяснить, во-первых, отказом от согласования опорных, а, во-вторых, согласованием их по группам. Действительно: мы видим, что Д часто согласуется с Т как по вертикали (рифма), так как и по горизонтали или по диагонали. Несомненно однако, что в опорной слога Д стоит преимущественно перед Т, а принимая во внимание, что Д является опорной рифменных слогов в нерифмованных первых строках стихотворения, чтобы потом дважды подряд оказаться симметрически перенесенной к 4 слогу, причем обе пары Д окажутся симметричными симметричной аллитеративной фигуре «ел» у сильных времен третьего стиха, фигуре к тому же заканчивающей диагональное перемещение вправо «гл» «дл», соответствующее такому же перемещению влево ударного «у», принимая во внимание всю сложность и, конечно, рассчитанность такого согласования, необходимо признать, что выбор основы построения случайным быть не мог и что согласная «Д» не случайно занимает первое место по количеству своих появлений у первого сильного удара. «Т» в таком случае идет за «Д», как его замена или эхо.

Согласные по этой схеме распределяются в порядке частоты употребления следующим образом:

Посмотрим теперь, как группируются согласные в обоих сильных местах стиха в сложности:

Примечание. Цифры в скобках обозначают применение согласной как призвука.

Мы видим из этого подсчета, как сглаживается разница в частоте применения некоторых согласных: выравниваются значения ее для «Т» и «Д», что подтверждает их связанность, выдвигается на второе место «Н», положение которой сильно колебалось в обоих схемах (2–7). Редким остается по-прежнему «М» (на 7‑м месте).

Попробуем большее обобщенье, распределим согласные по группам:

1. Язычные (ЛР) – 21.

2. Зубные (ДТ) – 16.

3. Носовые (МН) – 12.

4. Губные (ПВ) – 7.

5. Шипящие (ЖЧ) – 5 (3)

6. Свистящие (ЗС) – 5 (1)

7. Гортанные (ГК) – 2 (2)

То обстоятельство, что носовые, составляющие обычно главное количество согласных, оказались только на третьем месте, свидетельствует о преднамеренности поэта в избрании опорных сильных времен стиха. Большое количество язычных говорит в пользу их согласованности. И действительно, рассматривая схему, мы видим постоянную, хотя и очень прихотливую связь между «р» и «л», доходящую временами до сознательной игры на замену: «жел» и «жар» симметрично у 4 слога. Преобладание «Л» и подавляющее его количество у 8‑го слога объясняется глагольным характером рифм, однако именно в словах содержащих предударное «л» они не являются преобладающими. Третий стих, применяющий аллитерацию «л» на сильных ударениях, не оканчивается глаголом, а первые стихи обычно имеют большое значение для количества согласных. Пока вопрос об управлении той или иной язычной остается открытым. Гортанные, по-видимому, случайны. Из шипящих «ч» появляется один раз для оттенения экзотического слова «чангур», а второй раз для уравновешения прозаического начала (чтоб) стиха патетического. Довольно загадочно упорство, с которым проводится «ж»: три раза у сильного времени, все время у а 1‑го слога и три раза в виде призвука. Согласная эта довольно редка в качестве опорной, с другой шипящей мы видим ее не согласованной. Это какая-то одиночка, но определить случайность или намеренность ее наличия числовой подсчет не дает возможности.