Славика говорила ровно, четко, глядя в стену невидящим взглядом. Было ощущение, что сейчас она не в комнате, залитой алыми лучами рассвета, а на поле боя, тоже залитом, только кровью…

— В том бою полег почти весь гарнизон. И отец — тоже. Тогда-то у меня и проснулся дар… Да такой, что я спалила к бездне все вокруг… То, что при этом сама не выгорела, — лишь чудо. После были посмертная награда, врученная отцу, слезы матери и вот это… — огневичка показала на мою кровать.

У изголовья той сейчас торчала моя высунувшаяся из-под одеяла нога, которая ничуть не поясняла, что именно из «вот это» имелось в виду. Академия? Кошмары, которые, похоже, преследовали Славику? Неконтролируемые выбросы магии во время оных?

Как выяснилось чуть позже — все вместе. За храбрость и героизм Славике было дозволено обучаться в академии за счет короны. А после зачисления на боевой факультет начались они — неподконтрольные выбросы силы. Из-за них-то и сбегали мои предшественницы.

Правда, сейчас срывы случались редко, и лекари прогнозировали, что через пару лет и вовсе сойдут на нет. Поэтому огневичку и не запечатали. Все же дар такой силы и на службе стране — расточительство его блокировать, не попытавшись нормализовать.

Что ж… Значит, хотя бы в том, что Славика может меня убить, она не соврала. Но случившееся не отменяло того, что огневичка может быть чьей-то телохранительницей или агентом тайной канцелярии.

Боевичка же, глянув на меня, тоже пришла к определенным выводам. И их мне даже озвучила:

— Знаешь, когда я первый раз вчера увидела тебя, то подумала, что мне крупно не повезло: такую пигалицу пришибу и даже не замечу. А потом отвечать придется… Но ты, оказывается, живучая и с хорошей реакцией.

Конечно, девушки хвалят друг у друга прическу или платье, но… как говорится, какие девушки, такие и комплименты.

— Ты не первая, кто говорит, что меня непросто убить, — отозвалась я, зевая и не уточняя, что обычно при этом к «живучая» добавляют «гадина» и пытаются отправить к праотцам. А после посмотрела в окно, прикинув, сколько времени еще есть до побудки, и, подтянув к подбородку одеяло, добавила: — И раз мы так оперативно покончили с исповедью, оставь меня в покое.

Нет, будь я немного повпечатлительнее или хотя бы не столь загружена своими задачами, прониклась бы историей Славики куда больше. Но пока организм экономил силы (в том числе и на сочувствии) и вообще стремился к энергосберегающему состоянию сна, руководствуясь принципом: не убили — и ладно. А пока живы, стоит позаботиться о насущном — об отдыхе, без которого конец может случиться и безо всяких огненных шаров, летящих в голову.

Посему, посчитав тему исчерпанной, я закрыла глаза и отрубилась. Последнее, что запомнила, — это то, как Славика положила на постель мой кинжал со словами:

— Отличная балансировка, кстати…

Моя рука вынырнула из-под одеяла и сжала знакомую рукоять, точно плюшевого мишку. И сознание, решив, что теперь-то тело в безопасности, отключилось.

Победный колокол ударил, по ощущениям, точно над самым ухом, как кувалда по наковальне. Я подскочила, едва не свалившись с кровати, и огляделась мутным взором.

В комнате было светло. Славика уже ушла — ее кровать заправлена, мундир не висит, сапоги исчезли. А вот стопка моих книг на столе стояла. И она молчаливым укором напоминала о данном призраку обещании все вернуть сегодня до начала занятий.

Стоит поторопиться, ежели хочу успеть сделать если не все, но хотя бы основное. А в перечень оного в обязательном порядке входил еще и завтрак. Потому что продуктивный день должен начинаться с хорошего продуктового набора!

Потому я спешно сбегала в умывальню, а после натянула на себя зеленую, новенькую, купленную только вчера форму, сунула ноги в сапоги, злополучный конспект (а с ним и еще кипу бумаг) — в сумку, фолианты — под мышку и вылетела на улицу в весеннее утро.

Оно встретило меня, к слову, не как в Кружевном районе, где рассветы были томными и неторопливыми после бурных ночей. Кажется, там даже солнце выползало на небо как-то лениво. Сначала розовело небо над Лейрой, потом лучи застенчиво выглядывали из-за крыш, будто боясь, что их отсюда прогонят.

И лишь к одиннадцатому удару колокола по улицам начинал плыть ароматы свежесваренной кафы и только что из печи кифли с хрустящей корочкой,, а с ними появлялось и ощущение, что все встает на свои места.

В академии утро же напоминало ушат холодной воды, который вылил на тебя, не спрашивая, хочешь ли ты, можешь ли ты, не труп ли ты… В общем, жизнь вокруг бурлила и кипела так, что не успеешь увернуться — ошпарит. И хотя воздух был еще прохладным, но уже чувствовалось — день будет жарким.

Пахло молодой листвой, росой и чем-то сладким, как грех, — наверное, цвела акация в парке академии и ветер тянул ее аромат через все корпуса в центральный двор.

Где-то поодаль кричали драконы — низко, протяжно, будто тоже просыпались нехотя. Им вторили ворчанием сумрачные адепты, еще толком не продравшие глаз. Правда, таких было мало. Большинство же — бодрые, энергичные, заряженные по самый край резерва магией так, как будто выспались.

Они перекликались, спорили, куда-то спешили. Ну точно шмели над кустами сирени, которые росли вдоль дорожек.

В этой деловой суете я перехватила книги поудобнее и припустила к столовой. Ноги сами несли — вчерашний ужин был давно, а в животе урчало, намекая: пропуск еды может поставить под угрозу само мое существование. А если оный завтрак случится лишь к обеду — то и выполнение задания гильдии тоже!

У входа уже толпились адепты. Я просочилась в очередь, прижимая к груди монографию Краля и книги иже с ним, точно щит, которым, в случае чего, можно и огреть… В смысле осенить знаниями пустые головы магиков.

В столовой пахло… нет, увы, не мясом. Кашей. Но такой, от которой слюна набиралась в рот. Качамак из распаренной кукурузы был густой, с топленым маслом и горстью сушеных слив. Варево в миске пленяло, манило, толкало на гастрономический разврат в компании холодной (аж запотела!) крынки кислого молока.

Ну я и принялась за еду, рассудив, что каша в животе куда лучше, чем в голове, тем более в последней она обычно без масла!

Пока жевала, думала, что удовольствие от завтрака мне не может испортить никто и ничто. Но увы, поняла, что ошибалась: едва увидала знакомую такую чернявую макушку. В столовую вошел Беглый собственной заметной персоной. В том смысле, что многое замечал. Например, девиц, которые накануне затащили его в кусты.

Быстро расправилась с остатками завтрака, стараясь не делать резких движений, и после поднялась. Поднос забрала и поставила на стойку для грязной посуды, рядом с которой суетились дежурные (они же проштрафившиеся) адепты. А после прижала библиотечные книги к груди, точно щит, и двинулась к выходу. Не бегом, не спеша — так, будто у меня куча времени, словно я вообще не заметила, кто вошел. Но спиной чувствовала его взгляд. Беглый смотрел. Я знала это. И шла, не оборачиваясь.

И чего, спрашивается, на меня пялиться? Мы же обо всем вчера поговорили уже! Выяснили наши отношения так, что, можно сказать, их и вовсе не осталось.

На крыльце перевела дух. Солнце уже поднялось, и тени от деревьев легли длинными полосами, пересекая дорожки поперек. Я свернула к библиотеке — туда, где зелень кустилась гуще, где можно затеряться между старыми липами и кустами сирени, где я могла хоть немного побыть самой собой.

Но не успела пройти и половины пути к книгохранилищу, как за спиной раздались шаги. Быстрые, уверенные. Мои ноги сами прибавили ходу, но тот, что шел позади, оказался быстрее.

— Стой, — голос с повелительными нотками прозвучал так, что невольно захотелось дать деру. Привычка — вторая натура, чтоб ее! Лишь усилием воли заставила себя замереть и повернуться, уже догадываясь, кого увижу.

Беглый стоял недалеко. А стоило мне остановиться — и вовсе сократил расстояние до вытянутой руки.