В Черкассы въехали. Совсем стемнело.

– Я уж, – говорит Рыжий, – тебя не стану дожидаться. То вдруг коня они там хватятся.

– Ладно, – говорю, – езжай.

– Дуське привет передавай.

– Хорошо, – говорю. – Передам.

– Пламенный. Может, и мне… Да нет, поеду.

Рыжий, пришпорив коня пятками, обратно поскакал. А я подался к Таниному дому.

В доме тихо. Света в окнах нет.

Постоял минут десять. Посвистел. Никто не вышел.

Ну, думаю.

Слышу, мотор работает около клуба. Туда направился. Здесь близко.

Клуб не велик, в нем нынче тесно. Девчонок восемь или десять. Парней чуть меньше. Лет от семнадцати, наверное, и младше.

И Таня тут. И Дуся тоже. Сидят они рядом.

Подошел к ним. Привет от друга Дусе передал. Та приняла, но посмеялась.

– И ему, – говорит, – пламенный. Не довезешь?

– Да попытаюсь.

Возле радиолы, что стоит на тонких, длинных ножках, сидит девчонка. Симпатичная. Семиклассница, быть может, вряд ли старше. Та, которая, когда мы с Рыжим первый раз сюда приехали, танцевала со своей подружкой, в мамкиных, скорее всего, туфлях. Сейчас не вижу, в чем – под стулом ноги свои спрятала, в тени. Да в сапогах резиновых, наверное, – как по погоде-то. Пластинку только что вот поменяла.

Падает снег. И это летом.

Пошли мы с Таней танцевать.

Смотрят все в нашу сторону. Никто больше, кроме нас, не танцует.

Закончилась песня. Опять ее девчонка эта ставит.

– Как, – спрашиваю, – ее зовут?

– Кого?

– А ту, которая за радиолой.

– Черкашина Наташка, – отвечает Таня. – Очень хорошая, смешная.

– Конечно, – говорю, – хорошая.

Танцуем. Без остановки. И все под эту песню. Я не против – так до утра бы танцевал.

Вышел на улицу парень, моторист. Когда я видел его первый раз, он был в тельняшке и в болотниках. Теперь в болотниках, но не в тельняшке – в серой куртке. Вышел он, этот парень, и свет в клубе потух вскоре. Песня на половине прервалась. И там, на улице, все стихло.

Сидят все, не расходятся.

– Пойдем куда-нибудь, – шепчет мне Таня жарко на ухо.

Киваю ей согласно головой.

Пошли.

И дождь усилился. Но – теплый.

Подошли к дому. Стоим возле ворот.

Обнял Таню. Поцеловал. И много раз еще. Много – не значит – чересчур, а много – значит – не насытиться. На губах солено-пресный привкус – чувствую – не исчезает. Голова кружится. От медовухи, наверное?

– А что, – спрашиваю, – это за парень?

– Какой?

– Мотор-то выключил.

– Поземский. Федя, – говорит.

– Назло, наверное?

– Не знаю. Может.

– Ревнует?

– Пусть.

– А где ты спишь теперь?

– На чердаке.

– Не холодно?

– А у меня там одеяло теплое, и на медвежьей шкуре – не замерзнешь. А хочешь, – спрашивает, – покажу?

– Ага.

Открыв ворота и не закрывая их, ввела Таня меня за руку в ограду. Кобель уж тут – цепью гремит.

– Соболь, назад, свои, – приказывает Таня.

Подался Соболь на свое место, залез в будку – оттуда нос его торчит. Темно уже, но что-то еще видно.

Взошли мы на крыльцо – низенькое, в три приступка. Пробрались сенями – без окошка. Достав из-за наличника фонарик и включив его, открыла Таня дверь в кладовку. Вошли – стыло. Крутая лестница. По ней поднялись – семь ступенек. Проем – без люка.

Крыша высокая.

Направила Таня фонарик на свою кровать. Доски толстые положены на балки, на досках шкура медвежья – краями косматыми выглядывает из-под простыни, и одеяло ватное поверх, пододеяльник на нем в синий цветочек.

Сели мы на кровать. Фонарик Таня не гасит. Светит лучом то на стропила, то в углы, то на трубу кирпичну, то нам под ноги – под ними щепы мелкие, земля.

Сидим. Сколько-то – долго.

Обнял Таню. Бережно повалив, словно младенца спать укладывая, на постель, целую – девушку. И не противится. Фонарик выключила.

Тьма.

Расстегнул на Тане рубаху, отпахнул – и удивляюсь своей смелости. Но самого колотит – как больного. Таня молчит. И я молчу. Но я-то ладно – задыхаюсь.

Руки мои холодные – долго в них лед будто держал, а тело у Тани горячее – словно нагрелось так от близкого огня.

– Ой, – говорит.

Живот ее целую.

Кожа гладкая – как сливки, когда лизнешь их языком.

Лифчик нащупал. Пуговицы сзади. Одну расстегнул – сладил. С другой – пальцы не справятся никак, будто она с секретом – эта пуговка.

Убрала Таня мою руку. Поднялась, села на кровати. Рубаху – слышу, как – застегивает.

– Пойдем, – говорит.

– Еще побудем…

– Не сегодня.

Спустились мы вниз. Вышли за ограду. Стоим возле ворот. Дождь приутих – как будто исчерпался. Без перемен на небе – тучи.

Целую Таню. Губы опухли – ее и мои – такими чувствовать их необычно.

Петух в деревне закричал.

– Надо тебе идти, – говорит Таня.

– Бежать…

– Бежать.

– Еще немного, – говорю.

Целую в губы и в глаза, ресницы – чувствую, как – подминаются. Руки мои там – под рубашкой, жаль, что – не видят.

– А ты меня? – говорю.

– Нет, – говорит.

– А почему?

– Стесняюсь.

– А я прошу тебя.

Поцеловала коротко – скользнув.

– Вот, видишь, – тихо говорит, – я не умею.

– Умеешь, – тихо говорю. – А мне понравилось… и очень.

– Надо идти тебе.

– Еще.

– И папка, – говорит, отстраняясь, Таня, – скоро поднимется. Встает рано. А с вечера еще немного выпил. Выпьет когда, не может долго спать. Кататься станет.

– Как кататься?

– На тележке.

– А.

– Гремит тележка – всех разбудит.

Едва простились – словно разорвал кто.

Побежал я. Бегу. Гравий мокрый – хрустит под кедами отрывисто – отсчитывает метры.

Светлеть начало. Небо над Камнем стало розоветь. Птицу на сопке кто-то разбудил – та закричала.

К лесу приблизился. И вижу:

Горит под елью маленький костерчик. Больше дымит, чем освещает. К осинке конь привязан – всхрапывает; позвякивают удила.

– Эй? – говорю.

– Эй! – кто-то громко отвечает.

И разглядел я – на́ тебе:

Сидит он, мой друг, под елью, к стволу спиною привалившись. Курит. Огонек папиросы, как мигающий маяк, озаряет его лицо.

– Я думал, мимо пронесешься.

– Сидишь, как леший.

Встал Рыжий. Отвязал коня. Сел я теперь в седло. Друг теперь – сзади.

– Ну, чё?

– А чё?

– Поцеловались?

– Нет.

– А чё так долго-то?

– Да танцы в клубе.

– В Ялани тоже танцы… Стоило ли ехать?

Едем.

Прохладно. Пасмурно. Накрапывает дождь.

Громко копыта цокают по гравию.

Поем оба, хоть и вразнобой, но одну песню, которую Рыжий любит: Гулял по Уралу Чапаев-герой… – всю ее помним, до последнего куплета.

Конь ушами прядет – отмахивается. Поем так звонко – вряд ли ему нравится. Но скинуть нас и не пытается.

В Ялань въехали. Рыжий коня повел до Мерзляковых.

– Если, – говорит, – вдруг чё, скажу им, что поймал вот только что… мол, отвязался.

– Ладно, – говорю.

– Знаю, что, дескать, ваш…

– Ну, хорошо. До скорого.

– Давай.

Прибежал я домой. Через заплот, как кошка, перебрался. В гараж проник, как вор. Лег сразу спать.

И до обеда провалялся – никто меня не тормошил.

Вышли мы. Только что. Вдвоем. Стоим возле крутого и высокого, крытого обомшелым от возраста тесом, с гладкими облокотниками и фигурными балясинами, похожими на шахматных слонов, перёного крыльца; на изумрудно зеленеющей мураве. Как после бани будто – остужаемся. Свежо на улице, хоть и не холодно. Нам и подавно: пусть и одеты мы легко – в одних рубашках, но – под градусом. Нормально. В избе полно нас, тесно – там и жарко. Не только в прямом, но и в переносном смысле – в этом уж и вовсе. Горько до слез, переживают все, наверное, без исключения, и оттого еще разгорячились: школу десятилетнюю у нас в Ялани закрывают, уже закрыли, решено (не мы, естественно, решали); год или два еще, как обещают, будет восьмилетка, потом останется всего четыре класса – и это общая для нас беда. Как катастрофа. Но есть и частные причины для страданий – без них никак у нас не получается. Уж почему-то.