«В то время^[46] на юге была масса шаек под названием „повстанцев“. Они делали налеты с целью грабежей и еврейских погромов. Свидетельницей одного из таких погромов была и я… С утра в городе было очень тревожно… Во всех домах шли приготовления (к спасению себя и своего имущества). Уже с обеда были слышны орудийные выстрелы, а потом мелкой дробью затрещали пулеметы, все ближе и ближе; стали слышаться стоны и крики, рев голосов. Скоро эта бойня охватила наш квартал… Врывались… Вытаскивали за одежду и волосы, грабили, издевались… убивали. Пули летали по всем направлениям, то и дело попадая и в убиваемых и в убийц… В это время к нам в дом, рыдая, вбежала одна из моих одноклассниц евреек, она что-то бормотала, что, я не могла разобрать. Но моя мать все поняла. Мы были русские и нам не грозила опасность. Нельзя же оставить погибать бедную девочку за то, что она еврейка. Быстро закрыла мама дверь моей комнаты и стала утешать ее. В это время по коридору раздались грубые шаги, заставившие маму выбежать к ним навстречу. — „А нет тут у вас жидовки, давайте поищем?“ — спросил главарь и он хотел войти в мою комнату, но мама быстро загородила ему дверь, стала ему что-то говорить, что, я не слышала, я только видела лицо Розы. Этого лица я никогда не забуду. Весь ужас смерти выразился на ее лице, казалось, вот-вот она сойдет с ума, и стыня от сознания, что у меня на глазах произойдет что-то ужасное, я бросилась на колени и начала горячо молиться. В это время маме удалось уговорить их, что у нас жидов нет, и они ушли. Но у меня на всю жизнь останется в мозгу вид человека, которого должны сейчас убить, и он уже совсем перестал жить».

«Не помню, в каком году это было, но помню хорошо, что летом, когда мы все сидели и обедали, и вдруг дверь открылась и появился мужчина, весь бледный как глина, и слышим только одно слово от него — „спасите“; мы, конечно, все испугались, но поняли, в чем дело: оказалось, что он был офицер и за ним гнались, и он забежал потому, что мы жили на одной улице. Бабушка, покойница, сейчас взяла и посадила его в печь и наложила дров, как будто хочет затопить, и вдруг появились в дверях эти несчастные гадины, чего стоит один их вид! Они перерыли всю квартиру, но их Господь не допустил до кухни и они прошли мимо и даже ногой не стали в кухню».

Во всем предыдущем изложении, давая групповые характеристики авторов воспоминаний, говоря о языке сочинений и иллюстрируя свои утверждения цитатами подлинных выражений авторов, неизбежно попутно вскрывалось и само содержание воспоминаний. И тем не менее, все же необходимо специально остановиться на содержании сочинений, как бы, казалось, ясно оно не встало уже из предыдущего, не исчерпав этой темы до конца, мы не в силах будем уяснить себе ни поведения детей в прошлом, ни особенно настроения юношей и девушек в настоящем. Задача эта, с одной стороны, очень проста, а с другой — и очень сложна. Мы уже говорили, что «воспоминания» в главной их массе представляют из себя рассказ, осложенный суждениями и откликами авторов на виденное, слышанное и испытанное, откликами или на конкретные индивидуальные факты, или на общие события и идеи. Таким образом, мы имеем рассказ с бесконечно разнообразными эпизодами и ряд откликов на отвлеченные темы, регулярно в сочинениях повторяемых и из них естественно возникающих, наконец, единую тему всех воспоминаний, если только слегка отвлечься от каждого из них и заглянуть немного глубже. Рассказ детей обычно вдвинут в своих крайних пределах в рамки 1916–1921 г., в большинстве же 1917–1920 г.; он есть, в сущности, повесть о русской революции; эпизоды, передаваемые в рассказе, необыкновенно разнообразны: это и восторженная встреча англичан в Архангельске и немцев в Киеве (в последнем случае омраченная двойственностью отношения к их приходу: враги — избавители), партизанского отряда в Могилеве, отступление по Сибири и блуждание по Монголии, жизнь среди горцев на Кавказе, пустыня в Египте и скитания по Балканам, боевые приключения, поездка ночью через фронт для спасения от комиссаров знакомой девушки; обновление икон и т. д. и т. д.

Нечего и говорить, что передать эти эпизоды, даже неединичные, нет никакой возможности. Приходится ограничиться только простым перечислением тем, не только видимых или возникающих для читателя из сочинений, но самостоятельно и отдельно трактуемых детьми. Эти темы, — расположив их в порядке того, как часто они повторяются, — суть родина вообще и Россия в частности (есть разные оттенки), революция, большевики, школа, Добровольческая армия и отношение к иностранцам.

РОДИНА

Значение и то внимание, которое уделяется в сочинениях этой теме, исключительны. Ниже я буду говорить, в каком необычайном внешнем противоречии находится пережитое детьми в России и их отношение к родине, в какой мере наполняет, и что дает, и от чего охраняет их идея родины. Мысли о родине заключены в огромном большинстве сочинений. Тема эта так важна для «воспоминаний детей», что ей посвящена в настоящем сборнике специальная статья. Отрицательное отношение к революции, принесшей детям личные несчастья и нанесшей, по их представлению, страшный удар России, — всеобще. Добавлю только, что у некоторых авторов это доходит до того, что они считают себя виновниками в положительном отношении к революции в первые ее дни.

«Я радовался, когда пришла революция, и вот что теперь случилось» — и рассматривают свои личные несчастья как наказание за грех своего минутного увлечения. Отношение к большевикам достаточно ясно из предыдущего. Участие учащихся в Добровольческой армии естественно заставляет их не только описывать, но и оценивать ее. Два-три сочинения говорят о полном разочаровании, не делая из этого каких-либо дальнейших выводов, многие резко, чаще горько критикуя ее недостатки, критикуют ее все же как свое (даже и в настоящем) дело. Большинство вспоминает о героизме, жертвенности и гибели своих родных и близких.

Отношение к иностранцам двояко: оно резко — и общеотрицательное к ним как недостаточно активным участникам общей борьбы с большевиками на территории России, и столь же положительное к ним — как к оказывающим помощь детям и их родителям вне России, в изгнании (исключение и здесь делается для некоторых народностей, населяющих бывшие области России, пребывание на территории которых вспоминается с чувством горечи). И то и другое излагается не столько в форме рассуждений, сколько в передаче фактов. Тема — отношение к иностранцам — требует того, чтобы на ней остановиться, т. к. форма отзывов о них иногда имеет характер благодарности, а потому и требует передачи… Дети помнят и благодарны не только за то, что им дают сейчас. Многочисленны отзывы учащихся: в Моравской Тшебове и Праге — о Чехии^[47], в русских учебных заведениях в Югославии — о сербах, в двух английских школах — об англичанах. Но дети вообще внимательно отмечают все, что было им, хотя бы и мимолетно, сделано доброго и хорошего. (Так не баловала их судьба за эти годы!) И как разнообразна эта галерея народов, как показателен для картины скитаний детей один ее перечень: японцы, негры, индусы, турки, болгары, сербы, хорваты, чехи, американцы, англичане…

«Когда японцы узнали, что на корабле есть дети, то они часто приходили к нам, а один раз японка подарила картинки».

«На этом пароходе я первый раз увидел негра, со мной было еще много русских детей, и этот негр подозвал нас к себе пальцем и повел в столовую; там он нас угостил сгущенным молоком и кофе с белым хлебом; после того, как мы закусили, он нас повел в машинное отделение, но жаль, что не умел говорить по-русски, а только показывал знаками, он нам показал весь пароход».

«Ко мне хорошо относился один старый индус (он говорил, что я похожа на его дочь), который часто мне доставал все без очереди».

«Когда мама болела, то этот турок часто приносил нам апельсинов, приносил мясо, хлеб, сухари, ну, вообще все».

«Мы жили у одних болгар, которые хорошо нас приняли, очень хорошо».