За первым столом сидел чиновник в вицмундире, лет сорока, с чернильными пятнами на пальцах. Перед ним стоял раскрытый журнал и стопка входящих бумаг. Рядом писарь помоложе что-то переписывал набело, макая перо в чернильницу.
— Прошение на имя господина градоначальника, — сказал я.
Чиновник поднял глаза. Посмотрел на меня без интереса, принял конверт, мельком глянул на адрес. Раскрыл журнал, обмакнул перо, записал что-то мелким почерком.
— Копия имеется?
Я подал второй лист. Чиновник достал штемпель из ящика стола, стукнул им по чернильной подушке и поставил оттиск на копии. Потом аккуратно вывел номер и дату.
— Принято, — сказал он и вернул мне лист.
Я забрал его. Чиновник уже не смотрел на меня.
В коридоре просители сидели все так же. Офицер не шевельнулся. Женщина в черном теперь смотрела в окно.
На улице накрапывал дождь. Извозчики у ворот подняли кожаные верхи пролеток. Я постоял на крыльце, застегнул пальто и пошел к конке.
Копия лежала в портфеле. Входящий номер четыреста семнадцать. Дата сегодняшняя. Все как велел Беликов.
Теперь только ждать.
Но когда я вернулся в больницу, ко мне подошел курьер.
Он ждал около входа.
Невысокий парень в форменной фуражке, с кожаной сумкой через плечо. Переминался с ноги на ногу и, завидев меня, шагнул навстречу.
— Дмитриев, Вадим Александрович, верно? Мне сказали, что вы должны скоро приехать.
— Он самый.
— Вам срочное.
Конверт был казенный, плотный, без обратного адреса. Я расписался в книжке, и курьер тут же ушел.
Внутри лежал один лист. Петр Андреевич Лыков писал четко, без завитушек, каждая буква отдельно, как в его протоколе.
'Милостивый государь Вадим Александрович,
Спешу сообщить Вам, что действительный статский советник С. И. Рахманов вернулся из-за границы и прибудет ко мне завтра к одиннадцати часам утра. Сергей Иванович выражал самое горячее желание лично засвидетельствовать Вам свою признательность за спасение его и его семейства от рук злоумышленника. Буду рад устроить Вашу встречу. Прошу Вас подойти к двенадцати часам по нижеуказанному адресу.
С совершенным почтением,
П. А. Лыков,
следователь по особо важным делам Окружного суда'.
Ага! Рахманов. Тот самый чиновник, которого осенью чуть не разнесло бомбой вместе с каретой, с женой и детьми. Я тогда сбил с ног студента-бомбиста Дашкова за секунду до броска, и Рахманов даже не узнал, кому обязан. Уехал за границу с семьей чуть ли не на следующий день.
И вот Рахманов вернулся. И хочет отблагодарить. Запомнил Лыков, что я просил о встрече С Рахмановым. Ничего зазорного нет в том, что я хочу попросить его о содействии в ликвидации формуляра о моей неблагонадежности.
Он действительный статский советник. Четвертый класс Табели о рангах, равный генерал-майору. Человек с прямым доступом к министрам и директорам департаментов.
Хочет отблагодарить. Ну хорошо. Посмотрим, как далеко простирается его благодарность.
Лыков не стал бы писать срочное письмо из вежливости. Он понимает мое положение. И если он устраивает эту встречу, значит, Рахманов действительно настроен серьезно.
Я сложил письмо, убрал в карман и посмотрел на часы. Завтра в двенадцать.
Ладно. Нужно дожить до завтра.
А теперь, как я решил день назад, надо поговорить с Беликовым о других моих медицинских предложениях. Метод дыхательной реанимации послужил эдаким тараном, проломил, пусть и с огромным трудом, бюрократическую стену, пора приниматься за более сложное. И лучше не медлить.
Я поднялся на второй этаж, постучал в кабинет Беликова и открыл дверь.
Беликов сидел у себя за столом и что-то писал.
— Вадим Александрович, — он кивнул, не поднимая головы. — Садитесь. Минуту.
Дописал строчку, отложил перо. Снял очки, потер переносицу.
— Слушаю. Отвезли письмо?
Я сел напротив и сказал:
— Да, все хорошо. Александр Павлович, мне нужно вам кое-что рассказать.
— У меня есть три разработки, — сказал я. — Все три я делал сам, в домашних условиях. Все испытаны на реальных пациентах и дали результат.
Беликов откинулся на спинку стула. Очки блеснули в свете окна.
— Очень любопытно. Рассказывайте по порядку.
Начал я с пенициллина. Это было самое сложное для объяснения, но я решил, что после него с остальным будет легче.
— Вы знаете, что некоторые плесневые грибки подавляют рост бактерий, — сказал я.
— Слышал что-то такое, но это, как я понимаю, больше гипотеза, серьезных подтверждений этому нет. Дальше лабораторных наблюдений дело вроде не пошло, да и там получилось много неясного.
— У меня пошло. Я выращивал плесень рода Penicillium на дынях. Собирал жидкость, которую грибок выделяет в питательную среду. Экстрагировал из нее действующее вещество и смешивал с ланолином. Получилась мазь.
Беликов некоторое время молчал.
— На дынях, — повторил он.
— Да. Плесень растет на них охотнее всего. Нужна определенная температура. Я подобрал условия. Это заняло несколько недель.
— Где?
— В своей квартире на Суворовском. У меня там маленькая лаборатория. Термостат из деревянного ящика, стеклянная посуда и прочее. Криостат для хранения я делал с применением колотого льда с солью.
Беликов потер переносицу.
— И эта мазь эта работала? Испытывали ее?
— Работает. Я лечил ею флегмону предплечья у купца. Рука была в таком состоянии, что ему грозила ампутация. После применения мази воспаление начало спадать на вторые сутки. Через неделю рана чистая, грануляции, никакого нагноения.
— Один случай.
— Один задокументированный. Но я проверял действие экстракта на чашках с посевами. Зоны подавления роста стабильные, воспроизводимые.
Он встал и подошел к окну. Постоял, глядя во двор, где Никита мел дорожку. Повернулся.
— Да, очень интересно. Продолжайте.
— Второе. Бриллиантовый зеленый. Синтетический краситель трифенилметанового ряда. Я получил его в виде раствора и применял как антисептик для обработки ран и ссадин.
— Краситель? Как антисептик?
— Именно. Он уничтожает бактерии при контакте. При этом не обжигает ткани, в отличие от карболовой кислоты, и не высушивает, как спирт. Стоит копейки в производстве. Наносится кисточкой или тампоном. Синтез я провел у себя в кладовке. Ингредиенты очень дешевы, требуется лишь немного терпения. Главная проблема — очистка, потому что изначально в нем есть ядовитые примеси.
— В кладовке, — сказал Беликов.
— Да. Она у меня достаточно большая. Реакция конденсации. Ничего сверхъестественного.
— И вы пробовали это на людях?
— Да. Мелкие раны, ссадины, порезы. Ни одного нагноения.
Беликов сел обратно. Положил руки на стол, сцепил пальцы.
— И еще что-то у вас?
— Да. Активированный уголь. Обычный древесный уголь, прокаленный при высокой температуре с обработкой паром. После такой обработки он приобретает пористую структуру и способность впитывать токсины. Принимается внутрь при отравлениях. Связывает яд в кишечнике, не дает ему всосаться в кровь.
— Это я могу себе представить, — сказал Беликов. — Уголь и без того применяют при желудочных расстройствах. Народное средство.
— Народное средство работает плохо. Обычный уголь имеет малую поверхность. Активированный уголь, благодаря пористости, вбирает в десятки и сотни раз больше. Я делал его с помощью арендованной печи. Совершенно ничего сложного. На людях пока не испытывал, но тут все очень однозначно. Краситель из воды уголь вытягивает в два счета.
Беликов встал, прошелся по кабинету.
— И что вы делали со всем этим?
— Пытался предложить. С пенициллиновой мазью я ходил по больницам — везде получил отказы. Реакция одинаковая. Кто-то крутил пальцем у виска. Кто-то вежливо кивал и провожал до двери. Ларионов с Обуховской заинтересовался, но сказал, что не может на практике этим заниматься. А потом он уехал в Москву.
