Дети Богуна — Валерий и Зинаида, инженер и воспитательница детского сада, выросли в преклонении перед памятью об отце. У них хорошие семьи, первыми у обоих родились сыновья, оба в честь деда названы Антонами. И уже растет правнук лейтенанта, крепенький черноглазый хлопчик трех лет от роду. Знак высшей справедливости видится в том, что живет на земле и будет жить в грядущем веке Антон Антонович Богун, полный тезка своего прадеда, отдавшего жизнь за свободу нашей земли.

Надо ли говорить, как встретили в Ворошиловграде весть о подвиге лейтенанта?

Когда мы расставались, Варфоломей Федотович сказал: «Прости, сынок. Не смогу проводить тебя на вокзал. Боюсь, не доползу. Дорога проходит тут близенько от дома. Прошу тебя — будешь ехать мимо, махни мне из окна вагона».

По пригороду скорый поезд идет медленно, словно, осторожно раздвигает завесу из ветвей старых кленов и верб. Увидев Варфоломея Федотовича, я помахал ему. Он стоял у полотна железной дороги с букетом белой сирени. Снял шляпу, низко поклонился стриженой седой головой, и так выразительны были его склоненная фигура, этот букетик осыпающейся сирени, что сжалось сердце.

Но перед тем мы ездили с Валерием Богуном на родину его отца, в село Протопоповка.

Родные сестры Богуна сорок лет жили на Кировоградщине в полном неведении о судьбе брата и его семьи. После оккупации они переписывались с Киященко, потом письма перестали приходить, адреса позабылись.

Мария Антоновна — степенная, рассудительная, с ухоженным смугловатым лицом. Евдокия Антоновна — постарше, попроще, она давно на пенсии, всю жизнь проработала в колхозе дояркой, кисти рук у нее, словно темные узловатые корешки. Увидела Валерия, кинулась на шею, ударилась в плач, запричитала.

В родительской хате Богунов, перестроенной и все еще крепкой, под могучей беленой матицей помянули Антона Антоновича. Валерий пошел в отца, напрочь не пьющий, но тут разволновался, пригубил чарку...

Село помнит об Антоне Богуне, гордится им, как и сотнями односельчан, погибших на фронте. В школьном музее собраны их фотографии, все до единой. Учитель истории, сам бывший фронтовик, местный краевед и летописец И. М. Куёвда быстро собрал все, что напечатано в газетах и журналах о подвиге лейтенанта-пограничника, оборудовал в музее особый стенд. Районный комитет ДОСААФ провел автомотокросс, посвященный памяти Антона Богуна. Этот кросс теперь будет традиционным. Призы победителям вручала Мария Антоновна.

А когда мы уезжали, будто все село провожало нас. Село Протопоповка — просторное, зеленое, с кирпичными домами, вытянулось километров на пять вдоль Ингульца. Был воскресный, без ветра, солнечный день. Они шли посреди улицы, Валерий и его родные тетки. Шли, взявшись за руки, и лица женщин, их глаза светились — другого слова, пожалуй, не подберешь. Будто этот высокий чернобровый мужчина был не племянник, а сам Антон Богун, их брат, который наперекор судьбе вернулся в родные края, на батьковщину. Люди стояли почти у каждого дома, сидели на завалинках. Они кланялись издали или выходили на дорогу, обнимались... Обо всем этом трудно писать... Сын лейтенанта, с горящими зацелованными щеками, увидел, какая большая у него родня, сколько в селе родственников, близких и дальних, как могуч и несокрушим корень Богунов.

Иначе распорядилась жизнь с родными Ивана Клочкова, рядового пограничника, погибшего со связкой гранат под фашистским танком.

В архиве сохранился именной список личного состава четвертой погранзаставы по состоянию на 21 июня 1941 года. В нем 61 фамилия — русские, украинцы, татары, один чуваш. Приведены все данные, кроме одного — не указано место рождения. А не зная этого, пока не удалось найти родных и близких этих людей, сказать что-либо определенное о их судьбе.

На снимке за спиной лейтенанта Богуна лежит заместитель политрука Раков. Известны его имя и отчество — Павел Павлович, он был комсомольцем, окончил семилетку, служил в погранвойсках с 1938 года, родился в 1917 году, но где родился — неизвестно. И не отыскалась пока тропинка к тому дому, где, может быть, все еще ждут о нем вестей, хранят под стеклом его фотографию, вспоминают о нем как о живом, помнят его русоволосым, стройным парнем с озорными глазами^[5].

В розысках, связанных с Иваном Клочковым, помогла путеводная ниточка. Рассказывая о самом молодом бойце на заставе, о его подвиге, Росляков припомнил, что был он родом откуда-то из-под Иванова, что был у него старший брат, политрук, которым он очень гордился. В поиски включились ивановская областная газета «Рабочий край», обратившись к читателям с вопросом: «Кто знал Ивана Клочкова?» Среди поступивших откликов привлекло внимание письмо пенсионера В. И. Малышева. Он писал, что до войны знал одного Клочкова, только родом тот был из-под Владимира, из деревни Каменец, хотя тогда, как известно, Владимирский район входил в состав Ивановской области. Не тот ли это человек, которого ищут?

Оказалось, тот самый. Но из большой крестьянской семьи Клочковых никого не осталось в живых, умерли мать с отцом, две сестры, младший брат. Когда родители были живы, они искали Ивана. Ответ приходил один и тот же: «Числится пропавшим без вести». Двоюродные сестры вспоминали, охваченные печалью, что Иван успел прислать со службы из города Таураге лишь одно письмо, говорили о нем с одобрением: «Умственный был, грамотей». А старший брат Ивана, Федор Степанович, 1915 года рождения, погиб в боях у озера Хасан. Не его ли пример, не его ли образ увлекли Ивана, когда он кинулся с гранатами под немецкий танк?

Погибли Клочковы. Сложили головы, защищая Родину на крайних ее рубежах, в Прибалтике и на Дальнем Востоке, и на всем белом свете не осталось у них близких людей, а вот выдался случай — и помянули добрым словом братьев Ивана и Федора. Да будет им пухом родная земля...

Наше поколение, те, кто пережил войну, кровью сердца связаны с теми, кто погиб на этой войне. Их двадцать миллионов. Они живут только в нашей памяти, и мы обязаны спасти от забвения каждое имя. Но надо торопиться. Время уходит. Обрываются нити, исчезают следы. Надо успеть сделать все, что в наших силах. Это наш долг и перед ними, павшими, и перед собственной совестью.

...Памятник в старом приграничном лесу открывали в канун 36-й годовщины праздника Победы. Когда устанавливали многотонную глыбу гранита, нашли на редкость сохранившуюся резиновую печать четвертой заставы. Будто сама земля подала голос: не сомневайтесь, они здесь лежат...

Был светлый майский день. Со всей округи собрался народ, в почетный караул встали пионеры. Было много цветов. Скорбно звучали речи на русском и литовском языках. Выступал и Росляков. Он говорил громко, отчетливо, но глаза были тусклыми. Словно в эти минуты видел он не зеленый лес, не притихшую толпу. В огне и дыму, в растерзанных гимнастерках, в окровавленных бинтах, с последней гранатой встала перед ним четвертая застава. Не отступившая, непокоренная.

А потом ударил залп. Трижды солдаты в зеленых фуражках рвали тишину очередями из автоматов, и снова, спустя сорок лет, пахнуло порохом на этой лесной поляне с обвалившимися окопами и россыпями винтовочных малахитово позеленевших гильз в траве.

Ночной патруль

Мы идем в ночной патруль. Вернее, едем. На мотоцикле.

Кварталы городского центра с освещенными витринами магазинов, многолюдьем у дверей кинотеатров, пунктирными огнями неоновых реклам — все осталось позади, и теперь улицы, пустынные и узкие, словно ушли под воду, потонули в непроглядной темноте.

Луч фары режет ветви придорожных тополей. С близких плесов Иртыша тянет ветром. А когда на перекрестке мотоцикл осторожно вкатился в дождевую лужу, сквозь стрекот мотора донеслись слова:

— Вот здесь меня сшибли...

Старший сержант милиции Александр Степанович Колодкин сидит в седле плотно, точно влитый. Он невелик ростом, по-сибирски кряжист. Загрубевшее на ветру лицо, открытый взгляд светлых умных глаз. Ему уже за сорок.