Теперь уже не только земное притяжение заставляло мои плечи бессильно поникнуть.
Я с ужасом думал о днях, что ждали меня впереди.
Даже за пределами класса меня… травили – иного слова здесь не подберешь. Том Блейн додумался до поистине дьявольской выходки: он нарочно, прямо у меня на глазах, опрокинул стакан воды.
– Не надо… не надо! – инстинктивно вырвалось у меня, и я отчаянно потянулся к стакану.
– Что случилось, профессор? – невинным тоном поинтересовался он. – Это же всего лишь вода.
– Это святотатство…
На этом я осекся. Они бы все равно не поняли. Каким невыносимым кошмаром было видеть, как вода утекает в землю, пропадая впустую! На протяжении десяти тысяч лет на Марсе эта драгоценная влага оставалась предметом наших величайших забот и инженерных ухищрений. Мне было физически больно смотреть, как её бессмысленно транжирят – точно так же люди содрогнулись бы, пролейся у них на глазах чья-то кровь.
Уходя под взрывы их хохота, я услышал, как Том Блейн делится со своими приспешниками:
– Я придумал это вчера вечером, когда заглянул к нему в комнату. Он играл с миской воды. Пропускал ее сквозь пальцы, как скряга – золото. Ладно, парни, есть еще одна задумка. Айда за мной на кухню.
Лишь на середине уединенного ужина в своих комнатах я заметил, что у еды какой-то странный вкус. Она была соленой! Мальчишки пробрались на кухню и посолили мои особые, приготовленные без соли блюда. Мой желудок мгновенно взбунтовался против чуждой приправы. В марсианских морях, где когда-то зародилась наша жизнь, никогда не было хлорида натрия – только хлорид магния, которым и «солят» всю пищу на Марсе.
Я лег в постель, постанывая от жестокой головной боли и рези в животе: мой истерзанный обмен веществ категорически отвергал земную соль. Хуже того, ночью пошел дождь. Я безуспешно пытался зажать уши, чтобы не слышать этого мерного стука капель. Миллионы галлонов воды пропадали совершенно зря, в то время как миллионы марсиан на моей далекой родине по каплям собирали влагу, чтобы спасти от жажды чахлые посевы.
Боли утихли к утру. Но какую новую пытку измыслит Том Блейн и его безжалостная свора? Ответ не заставил себя ждать, едва я обнаружил, что у меня пропали очки. В тот день я был почти слеп – не столько из-за возрастной слабости глаз, сколько от невыносимого солнечного блеска. Глаза слезились и судорожно зажмуривались от света, бывшего здесь, на Земле, наполовину более ярким, чем на нашем далеком Марсе.
– Опусти жалюзи, Оскар, – распорядился я, когда робот, как обычно, появился в классе.
– Но, профессор! – запротестовал Том Блейн, вскакивая с места, словно только этого и ждал. – Подумайте о наших глазах. Мы же не можем читать задания впотьмах.
– Не нужно, Оскар, – устало промолвил я.
Робот замер на мгновение; в его механизме громко защелкали реле, пытающиеся обработать взаимоисключающие приказы. Когда он наконец вышел, казалось, он мысленно пожал плечами, удивляясь странностям своих хозяев – как землян, так и марсиан.
– Вы не знаете, где мои очки, мистер Блейн? – спросил я, обращаясь к нему напрямую.
Я старался, чтобы мой голос не звучал робко.
– Разумеется, нет, – возмущённо ответил он с видом оскорблённой невинности.
Я мысленно кивнул и уже потянулся к нижнему левому ящику стола, но вовремя передумал.
– Не поможете ли мне их отыскать? – попросил я.
Мальчишки принялись перерывать мой стол с нарочитой, показной грубостью.
– О, да вот же они, профессор!
Том с притворным торжеством извлек очки из того самого нижнего левого ящика и высоко поднял их. Я взял их дрожащими руками и надел.
– Как неосмотрительно с моей стороны оставить их там вчера, – улыбнулся я. – К таким вещам нужно относиться с юмором. А теперь мы просклоняем глагол «krun» – «двигаться».
Я вел урок как ни в чем не бывало, хотя вся моя голова раскалывалась от многочасового напряжения: глаза безумно устали от этого безжалостного блеска.
В ту ночь, совершенно измотанный, я лёг спать и обнаружил, что мой антигравитационный блок заклинило – явно человеческих рук дело. Возможность погрузиться в глубокий, восстанавливающий сон в поле пониженной гравитации была одной из моих немногих радостей после целого дня, в течение которого земное притяжение безжалостно терзало мои внутренние органы. Земляне на Юпитере прекрасно знают, какая это невыносимая мука.
Ночь я провел без сна, задыхаясь и изнывая от боли, вызываемой сокрушительной силой тяжести, словно меня придавило огромной горой. Как я мог жить и работать дальше, сталкиваясь с таким бездушием? Том Блейн и его приятели были беспощадны и полны решимости выжить презираемого ими учителя-марсианина. Если бы я пожаловался декану Грэму, это сочли бы признанием в трусости. А я не хотел предавать свой народ. Но при этом я с горечью сознавал, что в школе у меня нет ни единого друга.
Утром появился Оскар с запиской от декана Грэма. Механический слуга терпеливо ждал, пока ему велят уйти. Когда я слегка покачнулся, он тут же подхватил меня – его рефлексы были запрограммированы на то, чтобы не давать предметам падать.
– Спасибо, Оскар. – Я поймал себя на том, что моя рука задержалась на блестящем жестком плече робота. Оно было надежным, твердым и приносило странное утешение. – Ты мой единственный друг, Оскар. По крайней мере, ты мне не враг. Но что я говорю? Ты всего лишь машина. Можешь идти, Оскар.
В записке говорилось:
«Сегодня и завтра – дни экзаменов. Используйте приложенные бланки. Сегодня в три часа дня все классы освобождаются от занятий для посещения телевизионного зала».
Экзамены шли своим чередом. Несмотря на смертельную усталость тела и разума, я ощутил душевный подъем. Мой класс должен был справиться отлично. Не смотря на всеобщую враждебность, мне все же удалось вложить в их головы глубокое понимание межпланетной истории и марсианского языка.
Я почти с гордостью оглядывал склоненные, напряженно работающие головы. Внезапно я замер.
– Мистер Хендерсон, – мягко произнес я, – на вашем месте я бы не стал этого делать.
Мальчик вспыхнул и поспешно запихал в карманы шпаргалки, с которых только что списывал. Затем он в изумлении уставился на меня, разинув рот. Том Блейн, сидевший за соседней партой, тоже испуганно поднял глаза. В его взгляде читался немой вопрос. Как я мог узнать, что Хендерсон жульничает, если даже сам Том, сидевший с ним бок о бок, ничего не заподозрил?
– Вы забываете, – нерешительно пояснил я, – что марсиане могут свободно пользоваться телепатией, когда им угодно.
Том Блейн ошарашенно уставился на меня, разинув рот. А затем резко вскочил с места.
– И мы будем это терпеть?! Он шпионит за нами, залезает к нам в мысли… – он вдруг осекся, пораженный внезапной догадкой. – Так вы всё это время знали про очки… И просто не выдали меня? – его лицо вспыхнуло, но скорее от ярости, чем от смущения. – Вы сознательно выставили меня дураком!
– К таким вещам нужно относиться с юмором, – неловко пробормотал я в ответ.
Остаток экзаменационного времени прошел в гнетущем, враждебном молчании. Теперь они ненавидели меня пуще прежнего, и их неприязнь отныне будет лишь расти. На что я вообще мог надеяться, как мог завоевать их расположение, если мое терпение они принимали за трусость, понимание – за злой умысел, а телепатию – за намеренную слежку?
Зачем я вообще улетел с Марса в этот чужой, безжалостный мир, где сердце готово было разорваться от тоски?
В три часа дня экзамены на сегодня завершились, и ученики гуськом потянулись в телевизионный зал.
На гигантском экране в полумраке зала сначала крутили драму из жизни Венеры, а затем пустили экстренные новости со всех уголков Системы. Вот мелькнул далекий астероид – арена недавней радиевой лихорадки. Вот Ганимед с его знаменитой выставкой говорящих растений. Затем Титан, попавший под периодический метеоритный дождь из колец Сатурна. Следом пошли мрачные, леденящие кадры с Плутона, где как раз возводили колоссальный телескоп для межзвездных наблюдений. Наконец, на экране возник Марс: цепочка землян и марсиан поднималась по трапу на борт изящного, обтекаемого корабля Космического Патруля.
