Я поцеловал её в лоб в последний раз, осторожно выбрался из постели и стал одеваться. Нужно было поскорее собраться, чтобы через пару часов прибыть на стройку господина Васко. Моя работа начиналась на рассвете…

 Холодный, почти безвкусный чай и миска пресной каши на завтрак; небольшой чемодан с парой моих старых платьев, туфель, кое-какого белья, платков и шали. Во внутреннем кармане плаща, который я то и дело проверяла перед дорогой, лежало письмо из Эйвинчес-Холл. В последний день лета я всё ещё не могла поверить, что со мною происходило это: я уезжала из Глиннета в Кардифф. Моё сочинение, посланное в пансион чуть больше месяца назад, было оценено весьма высоко, и последующая переписка с местной дирекцией вдохновила меня на решительный шаг. И вот, настал знаменательный день.

До сих пор я надеялась, что углублённый курс литературы (во всех её проявлениях) поможет мне в дальнейшем развитии моих талантов начинающего автора. Я твёрдо намеревалась влиться в тот писательский круг, где меня принимали бы не как простушку-выскочку, или указывали на моё истинное место, а оценивали исключительно творческие результаты. Радуясь предстоящей поездке, я грезила о публикациях в различных газетах, о хвалебных статьях критиков, о тиражах в сотни, а, возможно, и тысячи книг по всему Острову…

Окончательно я очнулась от этих искрящихся в моей голове грёз лишь в дилижансе, трясущемся под накрапывающим дождиком, спустя примерно полчаса. Скорое прощание с сестрой, брошенное «до свидания» молчаливому отчиму, хмуро глядящему на мои сборы, и вскоре наш маленький Глиннет остался позади. Но чем ближе я была к заветной цели, тем чаще и тревожней билось сердце. Когда дилижанс повернул налево, на юг, я окончательно разволновалась. Пальцы невольно постукивали по раме окошка слева от меня, я не могла успокоить нервы и чувствовала, как живот скручивает очередной спазм. С раздражением я думала о том, что завтракать совсем не стоило.

Мысли то и дело возвращались домой, к Коллет, к матери, которая до сих пор находилась в госпитале, и к бедственному положению нашей семьи. Банк отчима лопнул, мистер Брам был почти разорён, так что неясно, какими средствами он собирался оплачивать лечение мамы. Коллет в свою очередь категорически отказалась продолжать поиски богатых женихов, которые могли бы помочь нам (по частым предположениям отчима) и решительно заявила о желании выйти замуж за солдата, который был беден, как церковная мышь. Оставалась только одна надежда – я сама. Младшая дочь, всё ещё юная, но без всяких видимых поклонников. В этих делах я не была никому помощницей. Учёба и карьера – всё, чего я желала. Возможно, мне было бы куда спокойней покидать Глиннет, если бы не человек, вторгнувшийся в мою жизнь несколько недель назад, и буквально толкавший меня на самый край Бездны…

До того лета я видела Джейсона Готье всего лишь раз, на каком-то приёме, три года назад. Он танцевал с Коллет, которая тогда успела пококетничать со всеми джентльменами, в том числе, и с ним. Позже она говорила, что он не заинтересовал её, и, что удивительней всего, это оказалось взаимно. Я помнила, как он был молчалив, держался подальше от толпы, а сестра говорила, что он не улыбался и казался очень холодным и безразличным. С тех пор образ высокого, тёмного фантома в элегантном чёрном фраке быстро испарился из моей памяти, но через три незаметно пролетевших года этот «призрак» вдруг явился в наш маленький дом и с какой-то пугающей бесцеремонностью заявил свои права на меня. Мистер Брам был попросту шокирован, как и мы с сестрой. Я поняла бы заинтересованность Готье именно Коллет; она была удивительно красива и всегда умела вставить острое слово так, что любой из джентльменов падал к её ногам… Однако, всё его внимание было адресовано только мне.

Этот странный человек сперва показался мне просто богачом с какими-то специфическими причудами. Заявления о том, что он хочет жениться на мне едва ли не немедленно, забавляли, и во время первых визитов я лишь улыбалась, благодарила его за внимание и твёрдо говорила «нет». Но со временем гостевые визиты превратились в настоящее преследование. Я получала письма от Готье каждый день, в них он изливал свои чувства ко мне, объясняя столь внезапный порыв тем, что я понравилась ему ещё на том давнишнем приёме, но он решил подождать, пока я стану старше и обрету ясность мыслей взрослого человека.

Слабые попытки отчима уговорить его оставить меня в покое успехом не увенчались. Честно говоря, мне кажется, мистер Брам был только рад случившемуся. Если бы я засомневалась хоть на секунду, он скрутил бы меня по рукам и ногам и отправил Готье в качестве подарка.

Иногда я буквально сталкивалась с ним в парке. Поразительно, но Готье знал, где я буду, когда и с кем. А вскоре подоспели слухи и сплетни, чему я, конечно, не удивилась. Кто-то предполагал, что именно из-за меня отставной капитан развёлся с Мэгги Уолш, с которой прожил десять лет, другие сплетничали о том, что наши семьи связывает некий договор, по которому якобы я должна стать женой Готье, и так далее. Поначалу я игнорировала любое внимание со стороны соседей к себе, к нашей семье, но позже становилось всё труднее не замечать пристальные, иногда и осуждающие, взгляды знакомых в мою сторону.

Разговоры с моим неожиданным ухажёром ни к чему не приводили. Стоило отдать ему должное, Готье был упрям и твёрд в своих намерениях. Я не принимала его подарков, которыми он явно пытался «купить» моё согласие. И я наблюдала за ним, беспокойным и обозлённым иногда, всматривалась в это аристократическое лицо и отмечала, что он, несомненно, был привлекателен в своём томительном одиночестве. И строгое выражение его лица менялось, и голос смягчался, когда он говорил о том, что могло ждать меня, скажи я «да»; говорил о том, что не сделает мне обиды, что буду жить в доступной ему роскоши и никогда не услышу отказа в своих просьбах. И однажды, на мои слова о том, что я вовсе не достойна подобного внимания и всяческих богатств, которые не заслужила, Готье ответил:

– Вы достойны всего, что я обещаю, и даже больше, Кейтлин. И если согласитесь стать моей, ни ваша сестра, ни родители не будут в чём-либо нуждаться.

Странно, но чаще всего Готье просил «стать его», и ни упоминания о «жене», «супруге». Было в этом что-то слишком интимное, пугающее меня, что заставляло краснеть и отводить глаза. В конце концов, я осознала, что просто боялась его. Иногда казалось, что во взгляде серых глаз я замечала нечто порочное и таинственное, сулящее то ли невыносимую боль, то ли наслаждение, ради которого любая на моём месте незамедлительно сдалась бы. Порой мне думалось, что женитьба – всего лишь предлог. Попроси он стать его любовницей, я бы просто не позволила ступить за порог нашего дома…

В последний раз, когда мы виделись, он резко перебил меня, подошёл так близко, что я услышала слабый аромат его одеколона, и раздражённо произнёс, неотрывно глядя в моё бледное лицо:

– Ты и понятия не имеешь, дорогая Кейтлин, на что я готов ради этой связи. Ради нас с тобой. Думаешь, я испытываю наслаждение от собственного недостойного поведения? Я давно уже не зелёный юнец, которому неоскорбительно бегать за девицей, отвергающей его. Но я делаю это, со смирением и покорностью. И от подобных чувств я разрываюсь на части. Ты уже достаточно измучила меня… как и я тебя. В следующий раз я не уйду ни с чем.

По дороге в Кардифф я вспоминала те его последние слова и дрожала от собственной фантазии, рисовавшей мне возможные варианты его безумия. Из книг, которые мистер Брам старался прятать от нас с сестрой, я узнала, на что способны мужчины в порывах гнева. Что уж говорить о многочисленных греческих пьесах, где мужчины походили на настоящих дикарей, так что порой я думала: бедные, бедные девушки…

Дилижанс остановился далеко от главного входа, подъездная дорога к пансиону тянулась на добрых пятьдесят ярдов, полагаю. Я вышла у невысокой каменной стены, раскрытыми железными воротами впускавшей меня на территорию заведения, где мне предполагалось провести год или два. Позади дилижанс с оставшимися пассажирами уже несколько минут, как укатил, а я стояла под той железной аркой в совершенно глупом ступоре и не могла заставить себя сдвинуться с места. И первый шаг в самостоятельную жизнь дался мне сквозь страх и боязнь чего-то неотвратимого и страшного.