— Олег Иванович, — подошел Корчак, — голова у вас не болит?
— Нет, Жора.
— А тошнит?
— Есть маленько.
— Сухари жуйте, Олег Иванович, тошнить не будет. Я проверял на ребятах. Вот возьмите, — протянул кулек из газеты. — И вода есть, сейчас принесу. Верно я говорю, ребята?
— Правильно! Верно! — раздались голоса парней.
— Спасибо, Жора. А как там, сухарей-то много?
— Хватит, Олег Иванович.
«А он, вроде бы, прав, — Олегу подумалось: — Тошнота отступает. Ржаные сухари, они вкусные. Когда долго жуешь…»
37. Шторм
Волны ударяют в борт, переламываются и шелестят по нижней палубе, заполняя все, даже мало-мальские отводы в сторону. Сидят, наблюдают с Геной Седовым на тех ступеньках, откуда в первый день парней прогнал помкапитана. Только сверху. Миновало три ночи, на корабле все пригляделось и надоело, хочется на твердую землю. А она не принимает. Идут себе тихим ходом вдоль берега: дрейфуют, говорят моряки. Жуют себе сухари да мечтают о настоящей еде. Вечером в очередной раз проходят Александровск, слышат на берегу пьяные песни, тоскуют по берегу. Проходят мимо, швартоваться даже не пытаются. Идут дальше. Справа по борту — шахтерский поселок Мчаги. Слышно, и там поют в три-четыре голоса: александровцам уступают по мощи и колориту. Гена Седов с интересом слушает Олегов рассказ о Владивостоке, о боях на ринге. Вспоминает:
— А ведь все начиналось с занятий во дворе и в нашем клубе. А как все обернулось! Ты, сам-то, ожидал такого успеха?
— Конечно, старался хорошо готовить, но приглашения во Владивосток, конечно, не ожидал… А теперь уже скучаю об Александровске — давно уехали, и ребята скучают… Да, заменил Александр Васильевич мои уроки?
— Ну, конечно! Сейчас уже июнь на носу, готовятся выпускать на практику. А кого и на каникулы. Так что мы приедем к шапошному разбору. Дак еще сколько будем здесь кантоваться? — Показал и глазами, и бровями на осточертевший корабль. — Огольцы тебя, конечно, здорово встретят. Любят тебя и ждут. Впрочем, ждут и мастера, и преподаватели. И, конечно, Руфина Фоминична, — намекнул особо.
С интересом Олег взглянул на коллегу, улыбнулся.
— Больше никто не ждет?
— Имеешь в виду ту девочку, с которой приз заработал? Она приходит, танцует. Ее дело молодое — танцуй да танцуй.
За спинами молодых людей, громко щебеча, подходит толпа вербованных девушек; увидели перемену погоды — вышли на свет белый: солнце светит, ветер стихает; волны, правда, катят себе, поочередно вздымают корабельные нос и корму. Мертвая зыбь натуральная. Но сердце, сердце, оно трепещет и зовет на простор!
— Одна вербованная на тебя поглядывает. Вон, вон она, оглянулась!
В самом деле она оглянулась, с улыбкой подняла руку. Олег кивнул ей, как старой знакомой.
— А я, — продолжал свое Гена Седов, — как вы с Гошей приехали, сразу тебя, ну, выделил. Прибьюсь, думаю, к нему, будем дружить. А только твой Гоша охраняет тебя во все глаза, никого не подпускает близко. Оно, может, и правильно делает: я ведь маленько увлекаюсь этим… Вином, спиртом. С тобой подружился бы — завязал бы…
— Или меня приучил бы к спирту.
— Но Гоша, что ты, к тебе разве кого подпустит?
— Если придешь с каким делом — не помешает. Был ведь в судейской коллегии, бокс судил — кто тебе мешал?
— Дак судил. Потому что ты просил. И получается так от случая к случаю. Спортом-то надо заниматься серьезно, а мне уже…
— Э-э, парень! Это не поздно. Как и учиться… Кстати, не собираешься поступать в учительский институт? В Южно-Сахалинске открылось заочное отделение.
— Н-нет, не думал.
— А я хочу поступить.
— Тебе что не учиться, Москальцов тебя любит, будет поддерживать.
Корабль дрейфовал, тихо шел вдоль берега: дойдя до поселка Мчаги, поворачивал обратно. За Александровском, у поселка Дуэ, снова разворачивался. Чтобы постоянно смотреть на сахалинский берег, друзьям надо было переходить с борта на борт. Попутно общаться и с ребятами.
Но вот на корабле началось какое-то движение: матросы куда-то шли, бежали, трогали предметы такелажа, готовили чалки — выполняли подаваемые в рупор команды.
— Катер, катер идет!
— И баржу ведет!
— Не баржу, а кунгас.
— Нет, баржу!
Катер в самом деле вел баржу, только не на буксире, а связав с ней борта. И вместе, борт о борт, обходят корабль, останавливаются в двадцати шагах, чтоб не ударило волной о корабль. Задвигалась на барже стрела консольного крана. Трос с захватом удерживает спускаемую на палубу корабля пеньковую сетку. На нее ставятся грузы, все переносится на баржу и выгружается. И катер с баржей входят в ковш и становятся под выгрузку. Сейчас же, когда пассажиров порядком укачало, решили свезти на берег. Пограничники командовали с баржи:
— Давай-те этих вот, с детьми, их в первую очередь. Так, попробуем поднять — ну-ка, понесли…
Под женщинами и детьми в это время катились живые волны, нагоняли страх, но сетка стремительно неслась к барже и над пустующей, огражденной бортами впадиной опустилась. С помощью пограничников все разгрузили, и сетка, влекомая тросом, поднялась и понеслась к кораблю. Боксеры с рюкзаками за спиной, с сетками, сумками толклись уже на палубе, ожидали очереди. Пока не попали пограничникам на глаза.
— О, кирюха! Как ты сюда попал, откуда взялся?! — завопил один из них, узнавший Славу Маннаберга. («Кирюха» означает «свой в доску».) — Да ты, вижу, и не один тут — вся команда! Ну, давайте, занимайте сетку — всех возьмем за раз. Граждане, пропустите ребят — это наши, александровские боксеры!
Олег ждал, когда ребята уместятся на сетке, обернулся на капитанский мостик, узнал усатого помощника, стоящего рядом с капитаном, помахал рукой и сделал небольшой поклон. Поблагодарил якобы.
— Мать честная! — неловко ступил он на сетку. Оглянулся: она натянулась, поднялась, понеслась через волны. Выгрузились на дно баржи, и сетка взвилась вверх и понеслась через волны, за новой порцией пассажиров.
В целом в барже рисовалась мрачная картина: на мертвой зыби ее подбрасывало, как скорлупку — от этого кача подступала к горлу тошнота, женщины охали, рыгали, сюда же, в баржу, их рвало. Малые дети плакали, просились обратно на корабль. А с корабля прибывали новые люди — они пополняли и дополняли этот кромешный ад.
— Ну, все, женщины! — постановили пограничники. — Последнюю метку делаем, сейчас вернемся и — поехали.
На последней метке, однако, дело заклинилось. Пассажиры теснились, рвались к сетке, хотели скорей попасть на берег, но поступила какая-то команда, и их не пускали — кого-то ожидали. Те не показывались. Ни ругань, ни мольба никак не отражались на виновниках задержки, сетка оставалась наполовину свободной. Парни боролись со своей тошнотой, женская блевотина прямо провоцировала их собственную. Один Жора Корчак спокойно жевал сухари и нисколько не переживал.
На палубе судна появилась, наконец, простоволосая женщина, растрепанная и растерянная. У нее, оказывается, багаж в каюте, с которым она не знает, как сладить. Нашлись охотники помочь ей, скоро они появились с чемоданами, сумками, стали все укладывать на сетку, и хозяйка багажа, боязливо оглядываясь, перебралась туда же. И все.
Трос натянулся, сетка подобралась, и все поднялось и поехало.
— Ах! — от страха воскликнула эта женщина. Сетка преодолела рисковое пространство над морской стихией и была уже над баржей. Ее оставили на сетке, решили снять на пристани.
Катер с судном разминулись, он пошел к берегу. В ковше сразу все успокоилось, и на борт баржи подняли трап. И двинулись. С помощью крана переместили на пристань и багаж, и женщину — на берегу ее встретили, начались охи и ахи. И даже слезы.
С головокружительным подъемом духа ступили ребята на землю. В строгом смысле, это не была земля, а были плавающие в воде деревянные дорожки — мостки. На ходу они всхлипывали и на них выступала вода. На берегу парней все продолжало качать, как на штормящем корабле или на той злополучной барже. Эта качка вызывала дополнительное ребячье веселье — хохотали над собой и друг над другом.
