— Я смотрю, ты какой-то невеселый, — говорит директор Москальцов. — Дай, думаю, с ним побеседую.

— Да, все какой-то задумчивый, — добавляет замдиректора.

— А наши бабы говорят, у тебя есть тут хорошая партнерша на танцах. Красавица будто. Говорят, ты с ней и приз заработал… Кстати, почему ее не пригласил на этот вечер?

— Еще молодая, в школе учится.

— В каком классе?

— В десятом.

— Ну, какая это молодая? Окончит школу — и, пожалуйста, аттестат зрелости.

— Рано ей ходить по вечерам.

— Дак это же не «по вечерам». Это с тобой прийти на вечер туда, где ты работаешь.

— Да, это большая разница: ходить или с тобой вместе прийти на вечер, — подтвердил и Александр Васильевич.

— А Тоня эта Калашникова, — глядя в стол, задумчиво говорит Иван Кузьмич, — она, конечно, кого хочешь, собьет с толку. Вон как мужичье на нее зарится. — Глазами он поискал ее в толпе танцующих: она вытанцовывала с Семеном Гавриловичем что-то непонятное — не то полечку, не то краковяк. — И куда только Авенир Палыч смотрит? Вот такую вот вертихвостку только не возьми, Олег Иванович!

— Москвичка, что с нее взять, — подтвердил замдиректора, будто сам не был коренным москвичом.

— Поговорили и ладно. — Иван Кузьмич прихлопнул ладонью по столу. — Иди, веселись, как вон веселится твой друг Георгий. Это ведь наши бабы, женщины то есть, попросили нас с Александром Васильевичем, деликатно с тобой побеседовать: парень ты холостой, молодой — не сбили бы тебя с толку. Ну, иди, танцуй себе. Вон, гляди, Тоня Калашникова как на тебя смотрит…

Как только Олег встал из-за стола, она бросила своего партнера Семена, пошла к Олегу. Откуда ни возьмись, явился Дед Мороз, ходил вдоль столов, что-то говорил про трудную северную дорогу, да кто его слушал? И его усадили за стол и налили ему спирта. Кто он, откуда? Когда сняли с деда парик и усы, и бороду, оказался он просто Геной Седовым. Машенька сидела одна и смотрела в его сторону. Гена с другой стороны. Колдовал над налитым ему спиртом.

Посмотрев на часы, Иван Кузьмич наполнил себе стакан и, предложив то же самое сделать присутствующим, поднялся над своим руководящим местом, выпил за наступающий Новый год. Включили радиоприемник — завершались удары кремлевских часов.

— Ур-ра-а! — вразнобой закричали гости.

— Ур-ра-а-а! — раздавались восклицания по залу.

Миша заиграл на баяне туш, молодежь взялась за шампанское, захлопали пробки, подняли стаканы. Закусив, народ сразу поднялся, стал собираться на улицу. Пошли к спуску, на обледеневшую горку, занесенную свежим снежком. Гоша со Светой поскользнулись на горке, упали, покатились, оглашая Вселенную визгом и хохотом. За ними стоя, с не меньшим хохотом — Гена Седов и Машенька. И Тоня с Олегом, и Семен с Борухом Талалаем, и те, которые постарше и посолиднее, тоже бухнулись на прираздвинутый на льду снег, и все, смеясь, покатились.

На горку между тем тянулись люди, на простор, где звонкое веселье лилось через край. Незнакомые и чужие обнимались и вместе скатывались. Люди исходили невиданной радостью, будто этот Новый год — бог знает, какое чудо!

Незнакомая Олегу особа схватила его за плечи, тоже увлекла на горку, и оба со смехом бухнулись посреди груды таких же хохочущих, и в общей массе понеслись вниз.

Авенир Калашников в обнимку с какой-то девушкой и Семен с его женой Тоней налетели на них, встающих, со всей скорости снова сбили. И еще, черт те кто налетел — образовалась гогочущая и визжащая куча-мала, в которой не разобрать, где руки, где ноги, и вообще — кто есть кто: Тоня Калашникова со смехом оторвала Олега от незнакомки, повисла на его шее, заняла все внимание.

Поварихи с кухни предупредили публику, чтобы те не уходили далеко и обязательно возвратились обратно: будет подано очередное блюдо — жареная баранина. Сейчас одна из них пришла сюда с приглашением и в этой снежной кутерьме растерянно искала «своих».

Жареная баранина — это здорово. Олегу очень хотелось баранины, но какое-то жгучее чувство потянуло его в сторону. Пошел на берег моря, откуда из кромешной тьмы доносился какой-то неясный гул. Вышел на высокий берег, спустился, миновал судоремонтные мастерские, подошел к ледяной кромке берега. Постоял, послушал, как волна ударяет и, шипя, скатывается обратно в море; поглядел, как по блестящему, вылизанному водой льду катится пена, и, блестя, по-своему, рыхло и волнообразно отражается лунный свет. Неясными очертаниями темнеет стоящий у берега, отбивающийся от вечных волн корабль. Явившийся из прошлого, надолго он здесь обосновался, «Михаил» этот. Стоит он, лежит ли, но служит верной приметой города Александровска.

Итак, пятидесятый! Наступил! Середина века! Встретили! А что же, ну, что ждет впереди?. Каким событием возрадуют оставшиеся пятьдесят лет двадцатого века? Что еще предстоит, кроме отвратительной, подлой этой войны с немцами, отобравшей и детство, и юность, и зрелость целого поколения, уничтожившей творческих людей. Цвет нации.

На Большой Земле, конечно, еще не встретили Новый год. Мама, папа, сестренка Шура, маленький Толик — как они там? А Лена в Москве, живет в общежитии. Что она? Как она? Задумался… Неудержимо потянуло домой, в пустую комнатку с настольной лампой, с чистым листом бумаги…

А Гоша, оказывается, уже дома. Пьяненький. Держит в руках письмо, туда-сюда поворачивает. Пришла почта.

И письмо! Заставил-таки сплясать… С обратным адресом, с штемпелем, как положено. Авиапочтой, шло недолго. Как это кстати, к Новому году — вот это подарок!

Гоша радуется не меньше, цветет, как майская роза, и держит в руках… еще письмо! Получил из Южного, от Люды. Ах ты, тихоня!

— Погоди, не распечатывай, — Гоша придержал Олега. Подведем итоги вечера. Ты почему не вернулся в столовую? Ведь повара звали. Там еще и питье осталось, кстати.

— Да так, тоска обуяла, пошел к проливу. Но ведь и ты тоже?

— Я-то вернулся, выпил, закусил. Но я чувствовал, что пришла почта и есть письмо… — Одно письмо он протянул вспыхнувшему от радости Олегу. — Ладно, давай читать. И сейчас же отпишем.

Свет от настольной лампы теперь придется делить на двоих: писать каждому со своего краю.

19. Кубок города

Радиола смолкла, пошли объявления. Судьи в белом заняли свои места. Свет в зале погашен, остался только на сцене, где установлен ринг. Третий день соревнований, бои начались, внимание зрителей приковано к происходящим на ринге событиям.

Эдуард Грибанов, тоненький, подвижный, выглядит внушительней своего соперника, он постоянно обманывает. Удары его резки и точны. Бой выигрывает с значительным преимуществом.

Заика Володя Дорохин в легчайшем весе работает ровно, над противником особенного преимущества не обнаруживает. Пока не прибегает к своему козырю: сериям ударов на средней дистанции. Заканчивает схватку под бурные аплодисменты.

Жора Корчак, дисциплинированный и послушный, бой ведет с чрезвычайным упорством, что называется, «рубится». Добивается победы.

Миша Шульга — врожденный боец. Чувствует дистанцию и атакует внезапно, добивается преимущества, часто явного. Здесь, на этих соревнованиях, он проявил себя бойцом многообещающим: в каждом бою одерживал оглушительные победы.

Георгий Шаталов, боец средних способностей, весьма осторожный, здесь стал неузнаваем. Вышел на ринг с необыкновенным подъемом, на своего противника, Тимофея Соболева, смотрел с ненавистью. Присутствующие ли в зале знакомые девушки преобразили его: прямым ударом справа он дважды послал противника в нокдаун и добился победы. В этой бесспорной ситуации Соболев еще что-то говорил о неправильном судействе…

В товарищеской встрече восемнадцатилетний левша Слава Маннаберг в трудном бою уступил сержанту Константину Демину. Не достало парню дыхания. Вот оно, злоупотребление…

Итак, сегодня финальная встреча, она складывается в пользу первого училища. Переполненный зал клуба пограничников, однако, шумит и гудит в ожидании еще какого-то события, какого-то необыкновенного финального боя…