Из динамика, установленного в глубине затемненного зала, слышалась информация:
— Повторяю. Вниманию участников: сразу по окончании…
— На по-стро-ение, — по-волжски окая, сообщил Козин. — Награждение там и прочее.
— Опоздать тут не моги! — Коля Воробьев усилил сказанное глазами.
Стали они прощаться, да, как водится, задержались.
— А где вы, братишки, остановились? — Козин не без удовольствия употреблял слово «братишки».
— Остановились-то? А в первоклассной гостинице «Золотой Рог».
Олег хохотнул. Подмигнул Гоше, чтобы тот не проболтался. Но правдолюб Гоша не захотел обманывать товарищей:
— Валяет он дурака, слушайте вы его. На вокзале обитаем. И будем сегодня бродить по городу, пока не надоест.
— Так вы с нами давайте, заночуйте у нас! С командованьем договоримся, это не проблема, — решительно предложил Воробьев.
Служит не первый год, знает ходы-выходы. И командование, видно, его балует.
— А что? Банкета, конечно, не предвидится, но хорошо поужинаем, выспитесь.
Заманчивая была перспектива. Олег готов был согласиться с предложением, но Гоша Цаплин стал проявлять любопытство:
— А далеко ваша казарма?
— На Русском острове. Это всего шесть миль туда и обратно, — Коля Воробьев заверил на полном серьезе.
— А что, на катере увезем, на нем и привезем обратно, — поддержал Козин.
— На катере?! — Гоша ахнул.
— А что? И подойдем прямо к кораблю, на посадку, — уточнил Коля Воробьев.
— А если какая оплошка выйдет? — Гоша задался вопросом.
— О чем ты говоришь?! — Воробьев загорячился. — Здесь военный флот, здесь не бывает оплошки.
— Ну, нет, нам с Олегом это не подойдет.
— Не подойдет, нет, — и Олег поддержал. Потому что на пристани им во что бы то ни стало надо быть в восемь. — Спасибо, конечно, но…
— Оставим до другого разу, — Гоша улыбнулся.
— Ну, как знаете. Была бы честь, — матросы заявили один за другим.
— Еще раз — с победой вас! — Олег пожал Козину и Воробьеву руки. И они убыли на построение.
Надо же, как тесен мир: Козин-то! Призвали сразу же после зонального первенства. И — на Тихоокеанский флот, за тридевять земель! И, конечно, — в спортивную роту!..
26. Сибирские пельмени
Бедный рабоче-крестьянский люд из глубин России как раз селился в те годы на восточных окраинах земли русской — на Камчатке, Сахалине, Курилах. Добирались поездами и пароходами, и в качестве перевалочной базы так годился Владивосток — этот старинный русский город!
По утрам он был чистый и свежий, обдуваемый океанским ветром. Прибрежные сопки его косогорами сходили к самому центру. Снизу доверху, негусто, с прогалами, холмы и взгорья застроены избами; кое-где на открытых полянах и ступенчатых террасах желтели, краснели, едренели огороды — лук, чеснок, огурцы, помидоры, капуста. Среди буйной зелени садов и дикого чертополоха тут и там проглядывали тесовые крыши жилищ, откуда поселенцы ступенями и извилистыми тропами сходят вниз — на работу, на рынок, в магазины, детсады и школы. Жилые и учрежденческие дома старого типа прилепились к основанию горы — они и составляют линию одной из центральных улиц. Линия домов напротив уже выходит на две стороны: на ту же улицу и на бухту. За той линией, пониже и поближе к воде, — причалы, склады, пакгаузы, прочие морские помещения и службы.
Пока Олег с Гошей болели за приморских бойцов ринга, беседовали с друзьями-боксерами, солнце успело скрыться за сопки — на город надвинулась сизая, быстро густеющая тень. Разливались мягкие сиреневые сумерки. В домах и на улице зажигались огни, звуки смягчались, остатки их вызывали умиротворение и спокойствие; городская сутолока уступала место размеренным движениям, она, казалось, уходила внутрь жилищ — и убогоньких, густо заселенных, и просторных — для избранных мира сего. На улицах города преобладала гуляющая молодежь. Изредка сновали и переселенцы, наподобие наших путешественников. С моря наносило свежим ветром; и, смешиваясь с сухими материковыми струями, настоянными на субтропической растительности, он заряжал человека удивительной энергией; благоухающая, живительная эта свежесть овеивала и ласкала лицо, шею, руки. Волшебный шепот листвы бульваров и палисадников повествовал о смелых и каких-то сказочных человеческих надеждах. Шли они с Гошей куда кривая выведет. Не торопясь, углублялись в недра романтичного и чем-то загадочного Владивостока. С бухты Золотой Рог, шириной с наши реки Обь, Иртыш, Волгу, доносились, не содержащие никакой тревоги, рабочие сигналы теплоходов, сирены катеров, самоходных барж и буксиров. На дальнем берегу бухты, как и во всем городе, загорались огни и местами образовывалась из них отражающаяся в воде разорванная золотая цепочка, поверх которой чернела гряда сопок, а над ними, выше, едва не в полнеба нежно румянилась вечерняя зорька.
— Гош, а я ведь думал, в той стороне у нас восток. А, гляди, зорька вечерняя… — С удивлением Олег указал на этот удивительный феномен.
— Все находится на своих местах, — изрек белобрысина, Гоша этот, величайшую мудрость. — На востоке всегда всходило солнце, на западе садилось. А вообще-то, как твое настроение? — неконкретно как-то он поинтересовался.
— Город замечательный, настроение — под стать городу! А как ты думаешь, ребята уже прибыли на Русский остров?
— Пожалуй, едут еще.
— А как думаешь, девчонки там собрались или нет?
— Вот… Заносит тебя… Ну, пришли ребята на Русский остров. Ну, собрались девки в компанию — чего им не собраться! А ведь я тебя о другом спрашиваю. Тебе не кажется, что нам с тобой пора где-нибудь заправиться? Перекусить-то, а?
— Ну, дак это само собой! Когда парни пригласили переночевать да поужинать — у меня аж засосало под ложечкой. С тех пор и соображаю: где заправиться?
— И что надумал?
— А вот что надумал. Проходили мы мимо одной пельменной. Там еще цыган пел…
— Тебе все хихиканье, а я серьезно.
— Дак куда еще серьезнее: чем не еда — пельмени? Думаю, нам и цыган не помешает.
— О! А ты знаешь, сколько слупят за этого цыгана? А сколько у нас с тобой осталось, знаешь? — Гоша сощурил глаза.
— А сколько? — Олег покосился на Гошин внутренний карман, где лежали их общие неприкосновенные запасы.
— Только дотянуть до Южно-Сахалинска. А ведь до него еще поездом надо.
— И хорошо, Гоша, там подъемные выдадут.
Олег был уверен, что в Южном их ждут как пирога из печки. Гоша молча соображал и прикидывал, к этому обязывала его должность начхоза. Восьмидневная дорога со скудным питанием заставляла думать о горячей и какой-нибудь необыкновенной пище. Ну, пельмени-то тут подошли бы как раз. Да и послушать бы этого цыгана — отключиться бы от всего на свете: от дороги, от того что ждет впереди. И забыть бы о своих тревогах.
Такие вот соображения привели их к стоящему на перекрестке улицы с вздымающимся в гору переулком старинному одноэтажному кирпичному дому с высоким крыльцом. Сверху, над дверью, привлекает внимание прохожих подсвеченная лампочкой фирменная надпись: «СИБИРСКИЕ ПЕЛЬМЕНИ». Из приоткрытых оконных створок слышались звуки плачущей скрипки. Миновав тамбур и прихожую, друзья очутились в освещенном роскошной люстрой зале. Встретила их барышня в белой шелковой кофточке, черной юбке, с белым же, расшитым кокошником на голове.
— Проходите, молодые люди, вот свободный столик. Сейчас я вам принесу меню.
В звуки скрипки врывался громкий, с надрывом баритон немолодого уже, здорового и крепкого на вид, подгулявшего цыгана. Не выходя на пятачок эстрады, где музицировал на скрипке молодой человек в очках, возможно, студент какого-то учебного заведения, цыган один восседал за квадратным столиком, широко расставив ноги и раскинув большие руки, то и дело вздымаемые кверху от избытка чувств и душевного потрясения. В этом гудящем, хоть и не целиком еще заполненном зале цыган первым бросался посетителям в глаза и, нет, не выпадал из поля зрения, пока человек не уходил из пельменной. Очкарик заиграл знакомую с детства душещипательную воровскую «Мурку» — о сгубленной преступной «малиной» красавице. Склонив голову, цыган насупился, было видно, что такие мелодии ему не по душе. Но руки его, словно сами по себе, стали вздрагивать в такт музыке. И в неиссякаемый гул хмелеющих посетителей, и в мелодичный звон бокалов и рюмок, и в сдержанную мелодию скрипки вдруг ворвался надрывно-трагический голос пожилого цыгана:
