— Посылают, где нужней всего, — не усидел Гоша Цаплин.

— Ну, а выбирали-то техникум! Не мужской он у вас получился… — Иннокентий стоял на своем.

— И техникум не выбирали, и куда ехать — тоже. Направили — и поехали, — Олег возразил спокойно.

— И самый мужской он у нас, — утвердил Гоша. — Учить работе, самому мужскому делу!

Не унимался попутчик Иннокентий. Не обвинял он, издевался, что ли:

— Всю теперь жизнь терпеть придется.

— Дак таких, как наш, всего четыре техникума: в Москве, Ленинграде, Куйбышеве и в Уфе. — Гоша надежно держал фронт. Загибал пальцы.

Ехали вдоль Амура. Благовещенск оставался южней, в стороне от дороги. Погода стояла ясная. Пассажиры высаживались, на их место являлись другие; знакомились, вкратце рассказывали о себе, обживались и привыкали друг к другу.

Ночью Олег проснулся от разговора. Натянул простыню, чтобы отключиться от всего постороннего. Но что-то заставило его прислушаться к присходящему в коридоре.

— Здесь я еду и ехал, — услышал он бархатный мужской голос.

— Нет, вы не наш, не из нашего вагона, — возражал голос проводницы.

— И что-о? — бархатный опять голос.

— С вещами никуда не пойдете! Не выпущу. Может вы их украли?

— А я тебя и не спрошу.

— Я разбужу парней, они с вами разберутся.

— Ой, испужался!

Слышалось сопенье, возня в коридоре. Олег открыл глаза, спустился на нижнюю лавку, ногой нащупал ботинки, повозился, попадая ногами куда надо. Вышел. Одинокая лампочка освещала широкую спину незнакомого мужчины в клетчатом пиджаке, в руке у него был чемодан. Собирался открыть двери, проводница ему не давала.

— Предъявите билет! — требовала она. — Ага, вот один уже проснулся… Из какого, спрашиваю, вагона. Я спрашиваю, а он прет напролом, не обращает внимания!

В окнах заскользил бегущий свет станции, поезд тормозил, останавливался. Мужчина тараном двинулся к выходу, оттеснил проводницу в сторону. Олег догнал, взял его под руку. Тот поставил чемодан и резко обернулся.

— К-кыш, с-сал-лага! — прошипел Олегу в лицо. В слабом свете лампочки сверкнуло уставленное на него лезвие ножа…

Опешил ли он? Нет, не впервые нож увидел. Промелькнула в голове мысль: кто вынимает нож, того бьют. Так принято. Ударил под ложечку — в солнечное сплетение… Чтоб не повредить руку, бывает, бьют под ложечку. Сложившись вдвое, человек упал. Лбом ткнулся в пол.

Неожиданно севшим голосом Олег справился у проводницы:

— Что будем дальше делать?

Поохав и поахав: «Да что это? Да как это?», проводница ответила:

— Сменщица сейчас… вызовет милиционера…

Сзади раздался голос:

— Не надо милиционера! — В проходе стоял дядя Микола. — Вризав ты йому добре. Тай отпусти ж його, хай соби… Давай подымай, пока стоит поезд. Спустимо с подножки и… хай идэ. Щоб знав тай другий раз ны попадавси.

Дядя Микола поднял с пола раскрытый складной нож. Вдвоем помогли мужчине встать на ноги. И, проводив его, пошли спать. Но долго Олег не спал. Ворочался.

Вскоре из соседнего вагона явился разволнованный пропажей хозяин чемодана. Проводница, проверив его билеты, отдала чемодан. С рассветом загудел над ухом Гоша. Рассказывал, какой у него друг — чемпион Приволжской зоны…

После Хабаровска дорога шла к югу, въехали в субтропики, в Приморский край. Днем стало жарко, Олег с Гошей сняли кителя, рубашки, ехали в майках, выходили освежиться в тамбур. Возле станций и вдоль дороги тянулись, как на Урале и в Сибири, огородные участки. «Огороды победы», — назвал их какой-то иностранец. Черчилль, кажется. Перед окнами бежали пожелтевшие стебли кукурузы, иная высотой… с вагон! Лес какой-то не русский и не сибирский: деревья обвиты лианами, хмелем, диким виноградом. Из соседнего купе, слева, отчетливо слышится голос… Экскурсовод, не иначе:

— Здесь кедр, пихта, дуб, бархат высокий — цветет голубым цветом. И тис раскидистый, и ясень, и белая, и маньчжурская черная береза, и лимонник вьющийся, и орех фундук, и грецкий орех, и лук, и черемша…

С другой стороны, через стенку тоже, громко, как на собрании, «выступает» Иннокентий:

— Перед вами теперь открывается жизнь. Настоящая, со всеми радостями, каких вы еще не знали.

— Радости были там, где мы учились, — возражает кто-то из девчонок.

— Да. А сейчас что? Дом, работа… какие это радости? — другая подхватывает.

— А везде они свои, маленькие и большие, — резонно вставляет Гоша. Голос его оттуда же, из-за стенки. — Только техникум останется в памяти на всю жизнь. И никогда не забудется.

Ученого вида пожилой мужчина за стенкой слева гудит вполголоса, вспоминая флору, фауну, перечисляет необыкновенные особи растительного и животного мира. Называет фазанов, тетерок, уток, и кабанов, и изюбров, и ондатр, и бурых и черных медведей, и выдр серебристых, и соболя, и куницу, и белку. И тигров! Слушать его хочется и верить, как доброй сказке…

Девчонки справа поддерживают Гошу. Задумчиво утверждают и повторяют, что эти их студенческие годы запомнятся надолго. Если не на всю жизнь.

— Я с тобой не согласный, Гоша! — громогласно отвечает Иннокентий. — Когда ты учишься, ты всем ровный и от всех зависишь, а от тебя никто не зависит. А здесь — р-работа, — сказал, как постановил. — Здесь многие от тебя зависят. И у тебя еще впереди перспективы. — Намекал на самого себя, видимо, знал, что его слушают девушки.

После Уссурийска Иннокентий с дядей Миколой стали собираться. И продвигались с вещами к выходу. Сошли в Артеме. Провожала их вся молодежь. Дядя Микола поклонился компании. Олегу, своему партнеру по подкидному, пожал руку. Сказал:

— Мужик ты правильный. С тобой, як балакают, можно и в разведку, и в драку. Та я взяв бы тоби и в свою бригаду. — И еще раз пожал руку и, подхватив чемодан и вещевой мешок, подался в небольшой зал ожидания.

Олег сказал, что учтет приглашение, и если приведется… Потому что всякое может быть… И провожал, пока за ним не закрылись двери зала ожидания. Теперь его внимание заняли отношения уединившихся Воли и Иннокентия: пока поезд стоял, вели они важные какие-то переговоры. Прозвенел двойной удар колокола, пассажиры потянулись в вагон, по своим местам. Высвободив руку из большой ладони Иннокентия, Воля резво поднялась на площадку вагона, где подружки обступили и стали осыпать ее вопросами. Никак она не отзывалась, только кивала оставшемуся на перроне Иннокентию.

— Че он хотел-то? — спросила старшая из подруг, Наталья, когда поезд тронулся.

— Да выспрашивал адрес! — Воля отвечала нехотя, чтобы отвязаться.

— Ну, дала?

— Че я, дура что ли! За кого меня принимаешь?

— А зря, — помолчав, выговорила ей Наталья. — Видный парень. И уже какой-то начальник.

— Вот ты и дала бы! — Воля огрызнулась.

И поезд шел и постукивал, и набирал ход.

23. Опять прощание

Через какое-то время Воля подошла к окошку, где стоял Олег. Утро вовсю разыгралось, но в открытое окно еще веяло прохладой. Задумчиво глядела она на темные лесные заросли, на зелень полян и желтизну созревающих огородов. Прищурясь, поглощала тепло и свет и, кажется, сама тоже излучала искры тепла и света.

— На морской вокзал пойдете? — спросила, глядя не на Олега, а куда-то далеко, в раскинувшиеся луга.

— Не знаю. Наверное, пойдем, — он пожал плечами. — А вообще-то… Большую Землю покидать жалко.

— Ну, и не покидайте!

— Нельзя, — он возразил.

Девчонки вовсю собирались. Гоша тоже готовился: шебуршил, возился. Все в вагоне пребывало в движении, потому что приближалась последняя станция, дальше был океан. И все шевелилось, укладываясь в дорогу.

— Мы даже не знаем, есть такой вокзал или нет, — он сказал.

— Есть. Это совсем недалеко, морской-то, он рядом. На нем круглые часы — сразу увидите. На Сахалин ходят два одинаковых парохода — «Крильон» и «Анива». Будет время — заходите… — Она улыбнулась, и эта ее улыбка почему-то получилась печальной. Она спросила бумагу и карандаш. И, прижав листок к гладкому простенку вагона, что-то написала. — Адрес, — подала листочек.