Его подбородок уперся ей в макушку. Дыхание горячими струйками разливалось по ее волосам. Так они сидели, покачиваясь в такт движению поезда, в странном, почти недвижном объятии. Его руки лежали на ее животе, большие ладони полностью охватывая ее узкую талию, пальцы слегка впивались в плоть сквозь футболку. Это был не порыв, а утверждение. Констатация факта. Она — здесь. Он — здесь. И граница, что разделяла их миры — студенческий и вахтовый, утонченный и грубый, — на этом темном отрезке пути перестала существовать.

Одна из его рук начала движение. Медленно, с той же методичностью, с какой он, должно быть, собирал сложный инструмент, он провел ладонью от ее талии вверх, по ребрам, к нижнему краю ее груди. Он остановился там, не захватывая, не сжимая. Просто положил тяжелую, горячую руку на это хрупкое возвышение, позволяя ей чувствовать весь его вес, всю потенциальную силу.

«Легкая», — пробормотал он ей в волосы, и это было не сравнение, а констатация другого факта. Ее хрупкости. Ее уязвимости в его руках.

Карина закинула голову назад, на его плечо. Глаза были закрыты. Она дышала часто и поверхностно, слушая, как ее собственное сердце колотится где-то в горле. Она подняла руку и накрыла его руку на своей груди своей ладонью . Это был жест не остановки, а соединения. Признания правил.

«А ты… тяжелый», — выдохнула она, и в голосе прозвучала не жалоба, а почти восхищение этой подавляющей, физической реальностью его.

Он хрипло усмехнулся, и смех прошел вибрацией по его груди в ее спину. «Привыкай. Мир тяжелый».

Его пальцы под ее ладонью наконец сжались. Не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала форму своей груди в его шершавой, не знающей пощады руке. Боль, острая и сладкая, смешалась с волной тепла, хлынувшей в низ живота. Она прошептала что-то нечленораздельное, имя или просто стон.

Дверь купе с лязгом дернулась. Они оба замерли, не разрывая контакта. Из тамбура донесся кашель и тяжелые шаги. Денис возвращался.

Сергей не отдернул руку. Он просто ослабил хватку, превратив жест обладания в нечто, что со стороны могло бы сойти за простое прикосновение. Но его другая рука осталась плотно обвитой вокруг ее талии, прижимая ее к себе.

Ключ звякнул в замке. Дверь открылась, впуская струю ледяного воздуха и фигуру Дениса. Он остановился на пороге, его глаза, привыкшие к темноте, мгновенно все оценили. Его взгляд скользнул по фигуре Карины, сидящей на коленях у Сергея, по его руке, лежащей у нее на груди под ее же рукой. На его лице не отразилось ни удивления, ни осуждения. Прошла лишь тень какого-то древнего, усталого понимания. Он молча кивнул Сергею, прошел к своему месту, снял куртку и, отвернувшись к стене, лег, сделав вид, что сразу засыпает.

Ритуал молчаливого согласия был соблюден. Границы купе снова перерисовались. Теперь это была их территория, а Денис — всего лишь нейтральный наблюдатель, отведший взгляд.

Напряжение, сжавшееся на мгновение при звуке двери, не исчезло. Оно трансформировалось. Стало более приватным, более опасным из-за присутствия третьего лица. Шепот колес теперь казался навязчивым, как биение собственной крови в ушах.

Рука Сергея под ее ладонью снова пришла в движение. Теперь его пальцы не сжимали, а скользили. Большой палец нашел под тканью футболки выпуклость соска и начал водить по ней медленными, гипнотическими кругами. Через тонкий хлопок это было мучительно чувственно. Карина закусила губу, чтобы не застонать. Ее собственная рука бессильно лежала поверх его, пальцы судорожно сжимались и разжимались.

Он наклонился к ее уху, и его губы почти коснулись мочки.

«Тихо», — прошептал он, и это было не просьбой, а приказом. Частью условий. — «Весь вагон спит».

Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Ее тело было одним сплошным натянутым нервом. Каждое прикосновение его шершавых пальцев отзывалось огненной волной где-то глубоко внутри, сжимая низ живота горячими тисками. Она прижалась затылком к его плечу, глядя в потолок, по которому прыгали тени от пролетающих за окном редких огней.

Его другая рука, все еще обвивавшая ее талию, медленно поползла вниз. Ладонь легла плоско на низ ее живота, чуть выше линии джинсов. Давление было твердым, властным. Он держал ее так, как держат что-то хрупкое и ценное, что может выскользнуть. Пальцы этой руки начали барабанить по ее коже легкими, отстукивающими ритм движения поезда, постукиваниями. Это сводило с ума. Это было и лаской, и напоминанием о контроле.

Он продолжал играть с ее грудью через ткань, а его дыхание в ее волосах стало более тяжелым, более горячим. Она чувствовала, как под собой, сквозь слои одежды, меняется его собственное состояние — напряжение, твердая, неумолимая сила, упирающаяся в нее. Это окончательно лишило ее остатков какой-либо иллюзии о равенстве в этой игре. Она была объектом его внимания, его выбора, его физической власти. И этот факт, вместо того чтобы испугать, подливал масла в огонь ее собственного возбуждения, острое и постыдное.

«Нравится?» — его шепот был едва слышен, но каждое слово прожигало ее сознание, как раскаленная игла.

Она снова могла только кивнуть, запрокинув голову еще сильнее, обнажая горло в немом подчинении.

«Словами», — настоял он, и его палец на соске надавил чуть сильнее, вызывая короткий, подавленный всхлип.

«Да…» — вырвалось у нее хриплым, чужим голосом. — «Нравится».

Это признание, казалось, удовлетворило его. Его движения стали чуть увереннее, чуть менее сдержанными. Рука на ее животе сместилась ниже, большие пальцы зацепились за металлическую пуговицу на ее джинсах. Он не расстегивал.

Он просто положил палец на холодную металлическую пуговицу, ощущая ее форму, ее сопротивление. Это был вопрос, заданный на языке прикосновений. Последний рубеж перед точкой невозврата.

Карина замерла. Весь мир сузился до этого крошечного пятна давления на ее животе. Гул колес, храп Михаила, присутствие Дениса — все отступило, превратилось в белый шум. В ее ушах звенела тишина ожидания. Она чувствовала, как под его ладонью дрожит ее плоть, как бешено стучит сердце, прижатое к его груди.

Она не сказала «нет». Не сказала «стоп». Она сделала нечто более значимое — медленно, преодолевая сопротивление каждой мышцы, она расслабила живот, позволив ему еще глубже вжаться в нее. Это был ответ. Молчаливое, безоговорочное разрешение.

Он это почувствовал. Глубокий, одобрительный вздох прошел через его грудь. Его большой палец нащупал край металлической кнопки, и с тихим, властным щелчком, который прозвучал в тишине громче любого слова, он ее расстегнул. Змейка молнии разошлась под давлением его пальцев на несколько сантиметров — не больше. Достаточно, чтобы под плотной тканью обнажилась тонкая полоска хлопка нижнего белья.

Его рука замерла. Он давал ей — и себе — последнюю паузу. Его дыхание стало прерывистым, горячим у нее на шее. Он ждал какого-либо знака протеста, малейшего напряжения, которое дало бы ему повод остановиться.

Но знака не было. Была только дрожь — мелкая, неконтролируемая, идущая из самой глубины. И ее рука, которая до этого лежала на его руке, теперь опустилась и накрыла его кисть, лежащую на расстегнутой молнии. Не чтобы оттянуть. Чтобы прижать сильнее.

Это было все, что ему было нужно.

Его пальцы, грубые и неуклюжие для такой тонкой работы, скользнули под ткань джинсов, под тонкий хлопок. И нашли ее. Теплую, влажную, невероятно уязвимую. Карина вскрикнула, глухо, уткнувшись лицом в его шею, чтобы заглушить звук. Ее тело выгнулось в его руках, как тетива лука.