Скоро декаль на ней захлебнётся в этом.

Поскольку его лицо было его лицом, я вместо этого проследил за кровью. Это инстинктивно для хищников, которыми мы когда-то были; движение означает еду, а еда означает жизнь.

В данном случае это привело меня в обратную сторону: к декали на рубашке.

Это был тот самый музыкальный коллектив, что заполнял тот первый отель.

— Это ты, — сказал я, моя кожа покрылась мурашками так, как я никогда не документировал в своих ранних исследованиях.

Он поднял руку, как будто чтобы коснуться моего лица, и его локоть взвизгнул звуком колёс каталки.

— Мне жаль, — сказал я, мой голос наконец сломался, и когда лампа снова мигнула, я почувствовал, как атмосферное давление в комнате сдвинулось на самую малую долю, слишком малую дробь, чтобы её зарегистрировали хоть какие-нибудь волоски на шее, кроме самых тончайших.

Кто-то присоединялся к нам.

Я закрыл голову руками и рванулся обратно в коридор, теперь бежал вслепую, у меня даже не хватало дыхания, чтобы закричать, как мне велело моё тело.

Когда лифт не приходил, сколько бы я ни нажимал кнопку, я бросился на лестницу, но это была служебная лестница, которую всегда держали приоткрытой для курящих. Она вела только вверх.

Я всё равно пошёл по ней, выскочил на крышу, ночной воздух охлаждал пот, которым я был покрыт.

Я засмеялся, упал на колени.

Я справился.

Мёртвые уже забрали свою единственную жизнь, ту жертву, которая им требовалась.

Мне было жаль, что это пришлось быть Джулией, но — но я должен опубликовать то, что знаю, не так ли? Теперь в её честь. В её память.

Я сел, укрывшись от ветра, для плача, который, как я знал, был неизбежен, которым я уже не гордился, который, я чувствовал, я ей должен — наука никогда не бывает дёшева, — но, ощупывая карманы в поисках салфетки, я вместо этого нашёл ручку с печатью названия отеля, ручку, которую, как я предполагал, она сбила с тумбочки, чтобы та закатилась под кровать, начав свой цикл заново.

Эта ручка была покрыта кровью.

Эта кровь была кровью Джулии.

Я выпустил её из рук, наблюдал, как её липкий корпус собирает на себя мелкий асфальтовый гравий.

— Они пытаются меня дискредитировать, — сказал я с изумлением, а потом огляделся вокруг, сбросил пиджак и побежал к краю крыши, отпустил пиджак, пришлось встряхнуть рукой, когда рукав зацепился за рубашку. И затем, потому что мёртвые наверняка спрятали на мне ещё больше обвиняющих доказательств, я снял остальную одежду, позволил ей тоже разлетаться вниз, накрывая деревья и фонарные столбы, оседая на лобовых стёклах и в оконных горшках с цветами.

— Что вы теперь будете делать! — закричал я им, застрявшим там внизу, бродящим по коридорам в вечности.

Только Шей Мэтисон ничего об этом не говорила.

Я обернулся, на этот раз уверенный, что увижу море голодных лиц, собравшихся в свете луны. Потому что им больше некуда было идти.

Я был всё ещё один. И теперь — обнажён. На верхушке города.

— Что вы хотите? — сказал я своему представлению о них, мой голос сломался. Я отступил голыми ногами назад, пока не пришлось встать на узкий кирпичный карниз, мои пятки нависли над сотней футов открытого воздуха, пальцы ног цеплялись в ответ.

Я закачал руками, моя грудь опустела внутри, и я бы упал, если бы чья-то рука не схватила меня за запястье.

Это была Джулия.

В её глазах, впрочем, не было доброты. В них вообще не было глаз.

— Я не хотел... не для тебя... — сказал я, пытаясь накрыть её руку другой своей рукой, но она уже исчезла.

Не для тебя, услышал я, как эхо, и я понял, что это значит: этот мир не для меня. Больше нет. Не теперь, когда я знаю его тайны.

— Но моё исследование, — взмолился я, балансируя то туда, то сюда, и тогда я увидел, что на моей руке кровь. От ручки. От лысеющего мужчины, которого мне пришлось признать, что я убил. От Мэри, которую я, как всегда знал, убил, ещё до того, как узнал, что она мёртва. От Джулии, куда бы я её ни заколол: шея, глаза, основание черепа. В складке паха, шариковая ручка, выискивающая бедренную артерию. Я почти мог даже вспомнить это усилие.

У меня не было штанов, чтобы вытереть кровь, так что я поднёс её ко рту.

Вкус был правильным, поэтому я оставил пальцы там.

Через дорогу женщина в окне жилого дома смотрела на меня, свет от её телевизора заставлял одну сторону её лица светиться тошнотворно-голубым. Голубым двадцатого века.

Она покачала головой нет, дважды, мол, мне, наверное, не следует этого делать, и когда она обернулась, подозрительно глядя себе за спину, её волосы взметнулись. Нет, они хлынули по её спине, они пролились по её спине, они скатились по её спине в чём-то очень похожем на замедленную съёмку, оттуда, где я стоял.

Мэри?

— Но я должен, — сказал я ей — она из всех людей должна была понять, — моё исследование, видишь? — и затем я посмотрел вниз, девять этажей, в то, почему мне не оставили иного выхода, кроме крыши: потому что это подтверждало мою теорию.

Все мои заметки лежали внизу, на столе.

Всё, что нужно теперь миру, — это моё тело.

Меня встретят с конфетти-парадом за то, что это докажет.

— Это наука, — сказал я через дорогу той женщине, как лучший секрет на свете, а потом я посмотрел дальше, за неё, на её теневую копию, стоящую у стены её квартиры, её убитого близнеца, который не отбрасывал тени, и она увидела, что я смотрю, оскалила зубы так, что мне пришлось отвернуться. Потому что их было слишком много. Потому что её рот был слишком широк. Потому что не было объяснения.

Куда я обернулся — это была безопасность пустой крыши, только она больше не была пуста. Джулия была в тридцати футах. Убитая, мёртвая Джулия, в тридцати футах, босые ноги на гравии, часть его прилипла к её стопам, её собственные волосы поднимались на ветру. Не потому что должны были, а потому что помнили. Потому что хотели подняться.

Это вызвало у меня пустоту в груди, как от падения.

— Не думаю, что она услышала, — сказала она своим невозможным ртом, и я начал оглядываться назад на то окно через дорогу, но остановился, вернул взгляд.

Джулия неслась ко мне на четвереньках, её искажённый овальный колодец рта открыт, чтобы поглотить мою душу.

— Наука, — сказал я снова, слабее, чем хотел, и она бросилась на меня, чтобы увлечь нас обоих за край, доказать мою теорию. Если у меня не может быть конфетти-парада, то я мог хотя бы получить похоронную процессию с конфетти.

Но, как я и говорил Мэри: мёртвые нематериальны.

Джулия прошла прямо через меня, не вышла с другой стороны, и я упал вперёд, в чёрный гравий, хватая ртом воздух, теперь уверенный лишь в одном — том, о чём Мэри следовало предупредить меня все эти годы назад, том, что она узнала, съев собственного близнеца в утробе: что я мог жить, как она, или мог присоединиться к рядам мёртвых, стать странником.

Убийство не бесплатно, как оказывается.

Я мог почувствовать это теперь в животе. Я мог увидеть это между руками, прямо под глазами: пальцы ног Джулии. Они были чёрными, гниющими, обмороженными от хождения по другой стороне.

Она ждала, когда я решу.

— Никто мне не поверит, если я не — если я не... — сказал я, мои нелепые слёзы собирались на кончике носа.

Я пытался убедить её в собственном самоубийстве. Я просил её разрешения. На последнюю доброту, последнее изъятие с её счёта.

— Когда я увидел тебя в автобусе той ночью... — начал я, но затем гравий снова заскрипел, и снова, и со всех сторон. На периферии моего зрения были обесцвеченные стопы и голени во всех направлениях, армия мёртвых. Истрёпанные штанины, юбки, тянущие свои собственные подолы. Кожа, заляпанная кровью, пальцы ног покрыты ледяной коркой и трескающиеся, темнота внутри расцветает.

Они все пришли. Чтобы их увидели.

Я наконец покачал головой нет.

Это было обещание. Не публиковать это в реферируемом журнале, как заслуженные находки, а в обычных местах, если вообще где-либо.