Кочевник похохотал, посчитав, что молодой невольник просто опешил от такого величия разбивающегося каравана, но все же осадил Отера и поручил тому чистить казаны.

И Отер чистил. И послушно ожидал окончания ужина семейства кочевника, сидя как на иголках рядом с тихим Укхом. А после на пару с братом по неволе вымакивал со дна котлов черствыми лепешками разводы жира и остатки мяса. И все поглядывал на быстро чернеющее небо. Но самым трудным оказалось дождаться окончания привычной болтовни Ыгбея с его россказнями про былины Степи, про славные подвиги старейшин Хатлы, про легенду о храбром Усбурмаке, который убил вождя псоглавцев в честном бою… Сегодня, как назло, кочевник был особо словоохотлив и угомонился лишь тогда, когда ночные дозоры уже в третий раз выныривали из мрака к их костру.

Благо за все то время, что довелось парню обитаться с караваном, выучил он, как часто являются ленивые ночные обходчики. Однако с большим трудом подавил он в себе жгучее желание вскочить сразу, как сморенный Ыгбей захрапел, и стал выжидать. И лишь когда от дальних шатров послышалось завывание какого-то из привязанных хтхэ, дающее понять, что настала глубокая ночь, Отер неслышно поднялся. Глянул на тихо сопящего под распряженной арбой Укха и двинулся к шатру.

Пора!

На то, чтобы в потемках разыскать схороненные припасы, ушло не очень много времени. Пробравшись к пузатому сундуку, что располагался за тяжелой ширмой в дальнем краю, юноша нырнул в него. То, что он будет не заперт, парень даже не сомневался — в племени вообще мало что держали под засовом, и такое понятие как личные вещи было очень расплывчатым. Надо тебе что? Бери. Только потом на место положи, да! Юноша до того пару раз заглядывал в заветный сундук, а потому точно знал, что искать. Стараясь не громыхать и не шуметь, очень быстро Отер выудил из деревянной утробы небольшой ножик. Тот самый, из великой палаты полканов. Уж больно хотелось юноше забрать свою добычу, так бессовестно отнятую кочевником.

Пробираясь к выходу, Отер бросил взгляд на один из ковров, обильно развешанных по стенам юрты. На нем красовалась кривая короткая сабля, предмет гордости Ыгбея. С миг постояв в раздумьях, парень покачал головой и решил не брать оружие. И тяжесть лишняя, и лишний раз злить кочевника не стоило. Мало ли, где поленится степняк гнаться за рабом, там не поленится мчать за семейным достоянием. Ну его!

Где-то в темноте вздохнула во сне одна из жен, и молодец поспешил прочь. А уже через четверть часа от крайних повозок нырнула крепкая фигура.

Скрылась во мраке ночи. Как не бывало.

Где-то всхрапнул у коновязи бурый конь. Видать, воем мертвеца потревожило.

* * *

Ночь в степи — тьма и холод. Казалось бы, лишь несколько часов назад воздух плыл от жары, и все вокруг изнывало под лучами солнца, но теперь все остыло так быстро, что от налетавшего ветра пробирала дрожь.

Отер шел спешно, почти бежал, однако не пускался наутек. Понимал, что силы на большой переход надо беречь. Да и поклажа, пусть и невеликая, а все же добавляла груза. Вокруг него шелестело во мраке бескрайнее море трав, шептало что-то на своем, непонятном человеку, языке. То ли норовило предупредить, то ли насмехалось. Много что чудилось сейчас юноше. То казалось, будто слышит он отголоски приближающейся погони, то виделись впереди огни с дозорных башен родных земель, то чудился вой невиданных тварей в непроглядной тьме. Сердце заходилось в груди больше от волнения, чем от ходьбы, и нет-нет, но парень замирал, будто потревоженный суслик, и какое-то время прислушивался к чему-то. После же поудобнее перехватывал походный узелок и устремлялся дальше.

Ему повезло. Небо было чистым, и серебряный блин луны освещал степь. Иначе можно было легко бы угодить в какой овраг или же лисью нору, а там уж с покореженной ногой точно далеко не уйти. Да и направление так было определить гораздо легче. Помогла тут наука дядьки. За время их странствий старый бирюк не переставал наставлять мальца, как верный путь выискать, как по следам идти, как по дереву определить, какой зверь проходил. Многое, конечно, Отер пропускал мимо ушей аль по обыкновению просто позабыл, но кое-что и осело под лохматой копной волос, запомнилось. И вот гляди ж ты, пригодилось.

Пробираясь сквозь высокую траву, юноша задумался, а отчего же тогда не смог он выбраться после чудесного спасения к тропе торговой? Ведь тоже шел, как дядька учил, небо читал, звезды читал, а все ж заплутал. Неужто степь не отпускала?

Припомнились ему вдруг ночные рассказы Ыгбея, дескать, Ржавая Степь — она живая, а потому все кочевники чтут ее, стараются лад найти. Даже, говорят, собакоголовые нелюди чуют ее, как родную. Потому и неуловимые, словно ветер, внезапные, будто стрела. А еще баял кривоногий кочевник, что в ночных степях водится много чужого, чуждого, что норовит заблудить, прибрать к себе, дабы пополнилось бескрайнее море травы новым вечным странником. Тогда еще Отер подумал, что очень уж это напоминало наших Ырку аль Блуда, да только те все больше желали сразу сгубить, а тут…

От таких мыслей парню вдруг стало не по себе, а под рубаху пробрался вместе с порывом ветра липкий страх. Вот уж не хватало еще в ночи повстречать какую нечисть. И ладно б какая родная, как-никак, своя, норов которой знаешь-ведаешь, а тут? Чего ждать, как укорот найти?

Не ножичком же отбиваться, право.

Невольно Отер тронул единственное свое оружие, висящее на поясной веревке. Близость спасительного железа чуть придала сил, даже наполнила какой-то уверенностью так, что молодец лихо взъерошил непослушные волосы и, улыбнувшись, шепнул:

— Где наша не пропадала! От умрунов ушел, от полканов ушел и от тебя, степь, уйду!

И он припустил еще бодрее.

Когда первые робкие розоватые лучи стали проглядывать из-за края, Отер все же решился на привал. Отыскал небольшую ложбинку, вымоину от осенних ливней, и расположился там. Долго отдыхать он не намеревался, однако ж перекусить да испить воды стоило. В дороге он не притрагивался к бурдюку, здраво решив с небогатыми запасами обходиться разумно, и даже теперь лишь пригубил теплой жижи и долго катал ее во рту. Поел и вовсе лишь крохи, отщип черствой лепешки да тонкий срез темного мяса, чтобы силы пополнить и только. Не хватало еще намяться и потом или животом маяться, или еле шагать с раздутым брюхом. За время полона у кочевников юноша на себе не раз испробовал обманчивость сушеной терпкой конины — вроде и съел-то всего ничего, а потом ходишь час, еле ноги переставляешь от обжорства.

Пожевав наскоро, юноша, сложил все обратно в узелок, завязал его, а после тщательно осмотрел свой постой — не насыпал ли где крошек, не оставил ли чего. И лишь убедившись, что все в порядке, юноша встал, ногой взъерошил примятую траву и выбрался из оврага.

Впереди ждал жуткий дневной переход под палящим солнцем.

По его прикидкам, от возможной погони он оторвался на ночь спорого хода, а значит, коль повезет, то степняки не сразу определят направление. Отер здраво посудил, что Ыгбей первым делом бросится напрямки до границы с русичами, полагая, что раб ринется туда, а потому сам он забрал чуть левее. Парень помнил, что дозоры вдоль Ржавой Степи стоят почти прямо лентой, а потому, коль сменить путь, то все одно можно выйти к родным землям. Разница, может, полдня, зато велик шанс обмануть преследователей. Да и на удачу юноша немало надеялся — ведь близки земли, а значит и дозоры уже ездят. Авось какой разъезд витязей приметит одинокую фигуру. Укроют, уберегут. Хатлы явно не устремятся за рабом всеми боевыми ордами, а потому, скорее всего, пустятся за Отером лишь родичи Ыгбея да, может, те, кому пообещают награду. Немного будет воинов, и вряд ли рискнут они ради одного беглого невольника вступать в сечу с тяжелой конницей русичей. Себе дороже.

Потому и шел молодец бодро, несмотря на непомерно нарастающую жару, и не спускал глаз с горизонта. Уж очень хотелось ему приметить вдалеке блеск начищенных шишаков и алые стяги разъезда. Но один час сменял другой, а вожделенных спасителей все не появлялось.