Палящее светило неподвижно висело уже прямо над головой.

Юноша упорно пробирался к заветной границе. Опять ему почудились родные, знакомые ароматы, нахлынули воспоминания. Подавив в себе тоску, юноша стиснул зубы и ускорил шаг.

«Вернусь! — твердо подумал он. — Дядьку найду! К Избаве вернусь, ножик красивый подарю ей, а там…»

Гул.

Сначала еле различимый, тягучий. Словно далекая гроза стала заниматься где-то за дальними холмами. Однако он все нарастал, ширился, и вот уже под старенькими сбитыми сапогами Отера стала подрагивать земля.

С замиранием сердца юноша медленно, будто во сне, обернулся и застыл.

На фоне рыжей полосы, там, откуда он пришел, чернели, подскакивая, фигуры всадников.

Дюжина, не меньше.

Быстро, очень быстро из крохотных точек превращались они сначала в невнятные очертания, а там и в различимые силуэты степняков. Еще миг, и Отер узнал впереди остальный голый торс Ыгбея, то и дело выныривающий из-за головы бурого коня.

Все внутри юноши оборвалось.

* * *

Ыгбей был зол, страшно зол.

Оттого и гнал он верного коня вот уже который час так, что остальные из вызвавшихся родичей еле поспевали следом. Бедное животное, не понимая, отчего любимый хозяин так рьяно, чуть не до крови, рвет поводья, тем не менее чувствовало клокочущую в нем ярость и старалось хоть как-то угодить. Мчало вперед без устали.

Но не бегство уруса невольника так вывело из себя веселого степняка. Нет. Закинув когда-то на привале аркан подначки, он был почти полностью уверен, что раб попытается сбежать. А после, там, на холме перед великим постоем, кочевнику стоило лишь мимоходом заглянуть в глаза уруса, чтобы убедиться окончательно — ждать осталось недолго. Уж больно яро плескалась в очах юноши дымка родных земель.

Тогда Ыгбей был доволен. Любой степняк знает, что урус плохой невольник. И не потому, что дурно работает или ленится, нет! Просто было в этих рослых мужчинах и женщинах, которых доводилось порой пригнать со случайных набегов или разграбления обозов, нечто такое, чего никак не удавалось вытравить ни плетью, ни голодом. Будто и впрямь что-то манило их туда, за край Великой Степи. Звало. И кочевник очень хотел поглядеть лично на этот зов!

2. Сказ про волосы в пятке, собачьи головы да ножик заветный (часть 2)

Сильно отличались урусы-пленники от других рабов. Вот берешь ты в налете заложников из соседнего кочевья, например. И они теперь твои. Это знаешь ты, знают они. Все всё понимают. Потому что закон такой, по нему веками жила Степь. А тут же…

Это должна была быть хорошая потеха!

И потому, когда молодой урус пропал на утро, Ыгбей почти не удивился. Наверное, он бы даже расстроился — окажись парень тут, под обозом. За себя или семью степняк не переживал, потому как еще загодя наказал верному Укху глаз не смыкать да следить. Препятствий беглецу не чинить, разве что решит какой вред наносить. Урус, конечно, безобидный, но береженого, как говорится, Вечная Кобыла бережет. Вдруг с перепугу взбредет сопляку ткнуть ножичком доброго спящего хозяина в брюхо? Вот для этого и нужен был Укх…

Но миновало. Ушел урус тихо, без крови, и погоня должна была быть знатной, должна была прославить имя славного Ыгбея на весь караван.

Добрая потеха!

Если бы не проклятый Эгурбей…

Никак не ожидал веселый кочевник такой подлости от молодого воина. И ведь пришел к нему с поклоном, с почтением, мол, окажи честь, будущий мой родич, тот, кто скоро уведет к себе в шатер мою дочь, поедем вместе за беглым рабом. Славная будет охота, кровь разогнать, вольным ветром подышать да удаль потешить.

И тебя зову, и людей твоих верных!

При всем утреннем сходе подле главного шатра, где собирались по обыкновению степняки на больших постоях и позвал…

Даже не кивнул гнусный Эгурбей, не удостоил взглядом. Только усмехнулся узкими губами, тонкие усы растянув, и процедил надменно:

— Как может сын степей не уследить за своим рабом? Может, также он следит и за своим табуном, за своим шатром… За своими женами?

Это было оскорбление.

Это был вызов. И первым желанием Ыгбея было шагнуть вперед на кривых ногах, присесть лихо, как в конной атаке, и сунуть кривой отцовский нож в брюхо наглому выскочке.

Очень хотелось, но понимал он, что ответ на слово делом навсегда заставит уйти его из каравана, стать изгоем. А в степи одиночку почти всегда ждала смерть.

Оттого и был столь нагл Эгурбей, чуял свою безнаказанность. Потому как сейчас он легко мог отказаться, даже если кочевник вызовет наглеца на сабельный бой в кругу Правды. Скажет, мол, не по руке ему, первому охотнику племени Хатлы руки и оружие марать о того, кто в своем шатре порядок навести не может. Даже не сам скажет, через прихвостней передаст.

Молчал общий сбор. Глядели пристально на Ыгбея старейшины, будто вопрошали — ну что, некогда славный дозорник, как будешь честь возвращать?

— Верну раба, — прошипел кривоногий кочевник, глядя на обидчика. — Вернусь. А как встану в один ряд с тобой, сын грязной ху (бранное слово, выдуманное наречие племени Хатлы), тогда и поговорим с тобой. Пусть Степь нас рассудит.

И пошел прочь. Не слушал он ни ропота толпы, ни визгливых проклятий, что бросал молодой воин ему в спину (метко попала стрела оскорбления кочевника), ни невнятного бормотания старейшин.

Забава обернулась позором.

А какая должна была быть потеха…

Немного воинов вызвались ехать с Ыгбеем. Даже среди родичей, которые кровью были связаны помогать степняку, оказалось вдосталь тех, кто под самыми разными предлогами норовил отбрехаться. Не более дюжины людей собралось. Крохи, песчинка пыли для Степи, коль посудить.

Но все лучше, чем ничего.

Так рассудил степняк, спешно седлая верного коня. Обида, лютая обида жгла сердце, а потому поспешал он во что бы то ни стало разыскать беглого уруса, наказать строго, люто, а после…

Жди, шакалий выкормыш Эгурбей. Жди!

Оттого и хрипел под Ыгбеем почти загнанный скакун, оттого и рвала, резала ветром голый торс Степь, бросала в лицо пыль трав.

Всю ночь мчал яростный степняк свой отряд, метался по бескрайним просторам, каким-то тайным, злым чутьем направляя лошадь. Не останавливался ни след выискивать, ни землю слушать. И было ему совершенно неважно, что ропщут за спиной родичи-спутники, что шепчутся, мол, совсем пелена погони застила взгляд цепкого Ыгбея. Никого не слушал, только сердце слушал.

Он гнал коня вперед, даже когда над Ржавой Степью повисло жаркое солнце. И когда вдруг вдали показалась едва заметная темная точка, он даже не улыбнулся довольно.

Только крепко ударил пятками бока жалобно заржавшего коня.

Он не слышал, как испуганно бормотали позади родичи:

— Эгбей-харын. Харын! Гха! (Эгбей-следопыт, ястреб, тот, кто сыщет, что угодно, колдун. Выдуманное наречие племени Хатлы)

Смуглое лицо жег раскаленный ветер Степи.

* * *

Бежать было бесполезно — это Отер прекрасно понимал.

Разве что дать повод преследователям позабавиться, не более. Или же разозлить. А потому юноша не сдвинулся с места, глядя, как конные неумолимо и быстро нарастают, становятся ближе.

Он стиснул зубы и потянул ножик, твердо решив для себя, что лучше умереть в неравном бою, чем до конца своих дней быть невольником, и прекрасно понимая, что после побега Ыгбей не будет сквозь пальцы смотреть на вольности раба. Закуют в кандалы или, что еще хуже, будут таскать на аркане, как собачонку.

Нет уж, лучше смерть!

Топот нарастал, казался теперь оглушающим, заполонившим всю степь. Вот уже можно было рассмотреть и лица степняков, и раскрасневшиеся бешеные глаза лошадей, и блеснувшие на солнце кривые сабли, и…. арканы.

Отер с ужасом понял, что кочевники в самую последнюю очередь хотят его изрубить и будут пытаться пленить беглеца, чтобы… Унизить, наказать, запытать на потеху племени и в назидание другим?