— Пропала! Радочка пропала! Лапушка! Унесли, унесли лембои!

Толпа расступилась, и на поляну буквально выпала толстая баба. Глеб сразу признал в ней горластую жену острожника, хромого Пеги, Голубу. Известную на все урочище склочницу. Не раз она гоняла мальца от своих ворот. Но все больше потому как с недавних пор завел крепкую дружбу он с ее старшей дочкой — Радой. И от крика бабы у мальчишки все внутри сжалось.

Он с тревогой кинулся было к отцу, но тот и без него уже вышел вперед. Нахмурил брови и гаркнул так громко, что присмирела не только Голуба и все селяне, но даже и птицы вокруг:

— Цыть! Хватит напраслину возводить. Наболтаешь пустое сейчас так, что потом еще наши внуки будут у лешего прощения вымаливать. Где видела ее в последний раз, говори? Думай, баба!

И тут Голуба вдруг потупилась, замялась, и всем стало понятно, что скорее всего она давно уже шла да болтала с товарками, оставив все свое многочисленное потомство на заботу друг о друге.

Понял это и староста. Сложил руки на груди и выжидательно воззрился на бабу. Селяне стали обступать их. Уже все давно забыли про подношения, про долгий переход, и теперь в воздухе витал один вопрос — а куда ж делась девочка? И хорошо бы идти искать, да только вот-вот уже опустятся сумерки, а там и до ночи не более пары часов. Тревожный ропот стал набирать силу, и перерасти бы ему в гвалт, когда вперед, еле выбравшись из-за широких юбок Голубы, не протиснулась другая девчушка. Совсем кроха, малютка с длинными белесыми косами и невероятно чумазой мордочкой. Поначалу на нее никто и не обратил внимания, однако ж та набралась смелости, шагнула к отцу Глеба и дернула того за подол рубахи.

Хорошо так дернула, со знанием.

И отчего-то все вдруг притихли. Десятки взглядов устремились на малютку и сам староста сначала наклонил голову, а там и присел, дабы заглянуть в глаза девочке. Глеб тоже выглянул из-за спины тяти. Он весь обратился в слух. Мальчишка узнал в чумазой сестрицу Радки, и понятно было всем, коль малая набралась смелости выйти в круг гомонящих взрослых, то уж точно не для пустяка.

— Говори, — мягко, но властно сказал староста и постарался улыбнуться.

Девчушка, Глеб припомнил, что звали ее Ивочкой, обвела встревоженными глазищами селян, с миг помялась, но после нашла в себе отваги и выпалила тонким голоском:

— Мы сли, — из-за нескольких выпавших зубов Ивочка сямкала, но сейчас это никого не забавляло. — И вдлуг Аада вспомнила, сто оставила китю. Она мне сказала, сто она мигом обернется. Стоб я никому. А узе нет ее и нет.

— Куда она пошла? Где китю забыла? — сипло спросил староста с обмиранием в голосе. Он уже знал ответ.

— Так домой, — девочка развела руками, удивляясь непонятливости взрослых. — Домой и посла. Сказала сколо, а ее нет и нет. Я мамцу уже делгала, а она «иди, Ивоська, погуляй». А я маленькая…

Поток повествования малышки уже никто не слушал. Староста грозно смотрел на совсем притихшую и побледневшую Голубу, по видимому размышляя, не высказать ли все дуре про то, как надо за чадами следить, да что хорошо, что хромой острожник Пега не дотянул до этого дня, а вокруг уже набирал силу ураган паники. Кто-то горланил, что, мол, баба сама виновата. Кто-то предлагал отправиться в погоню, но на резонные вопросы, а пойдет ли он сам, умолкал. Кто-то просто нес околесицу. Бабы причитали, дети, не понимая, что происходит, плакали, и как-то за всем этим ускользнуло из виду то, что в толпе не хватало теперь еще кого-то.

А именно Глебушки, сына старосты.

Разве что любопытная белка, которая все это время сидела на ветке и с нетерпением ждала, когда шумные люди угомонятся и начнут класть на пенек вкусности, приметила, как в сумерках мелькнула белая сорочка.

Мелькнула и скрылась, будто пожратая мрачным ельником.

Глеб бежал со всех ног, ловко петляя по тропинке, перескакивая корни и коряги. Душный воздух забивал горло, но мальчик не чувствовал ни усталости, ни страха. Он страстно желал только одного — успеть! Уберечь Раду.

При каждом прыжке по бедру били красные ножны, придавая чуть уверенности, а в голове эхом звучал голос отца: «Потому как сила их не хочет просто так уходить, ищет она себе новую жизнь… Стоит только нашему Гвянчику, например, тронуть кого, и тут же сила перейдет к новому хозяину… Сила звать будет… манить, морочить…»

Глеб несся сквозь напиравшие сумерки.

Глупый мальчишеский порыв.

* * *

Бескрайние поля, которые порой весьма мало отличались от Ржавой Степи, все чаще стали перемежаться деревьями. Поначалу все больше чахлыми рощицами, но позже им на смену пришли и густые чащобы, и тенистые дубравы. А там уж стали появляться столь милые сердцу ели, березы да сосенки-красавицы. И только тогда Отер стал понимать, как не хватало ему таких родных просторов, привычных с детства, а потому не ценимых. Было в них что-то спокойное, вечное. Да и после злоключений в степях, полных смертельной опасности и ужасов, когда юноша и со счету сбился, сколько раз он стоял на краю гибели, земли Руси казались трижды милыми. Тридцать раз по три!

С той поры, как покинули они заставу, минуло не меньше седьмицы, и путники порядком уже удалились вглубь родных краев. Подальше от границ. Пробираться до отчих мест решили по нижним землям, вдоль кромки Невидали. Достаточно далеко от самых кордонов, но и так, чтобы выйти напрямки к Опашь-острогу. Путь пролегал неблизкий, но возвращение домой всегда идет как-то в охотку. Будто ветерок подталкивает в спину — резвее, странник, поспешай, обними родичей, улыбнись друзьям.

Но сколь бы не спешили соратники, а все ж не пройти без привалов да постоев долгих в дороге дальней. Вот и сейчас вышло так, что уже почти весь день брели они по тракту с лишь одним желанием — приметить вдали заветный дымок какого-нибудь селения. И в том была немалая корысть.

Дело в том, что последние припасы кончились еще вчера поутру, а потому животы путников урчали наперебой, подобно двум озлобленным псам. Однако, могло быть и еще хуже — ведь лишь собираясь в путь, поняли они, что не осталось при них ни медяшки. Благо надоумил дядька Отромунда сменять малахай да халат степнячий на припасы хоть какие, иначе пошли бы вообще впроголодь, да от ручья к ручью перебираясь. Юноша нехотя, но согласился — уж больно мил ему был подарок Ыгбея. Окончательно убедило его лишь ненавязчивое упоминание бирюка про стрелу летящую, да то, что следующий разъезд может не быть таким уж разборчивым.

Молодец повертел в задумчивости пальцем в дырке, что в малахае ратником была оставлена, и согласился.

Тем и жили все те дни. Однако ж всему приходит конец, и поутру оказалось, что на дне узелка остались лишь крошки сухие да жалкий обрез вяленки. И оттого у путников немало ухудшилось настроение.

Конечно, они попытали счастья в охоте, однако дело было так скверно, что даже дядька, бывалый ловец, не смог выследить ни одного зайчишки в поле. И только птица, словно глумясь, порхала над головами раздосадованных друзей.

А голод меж тем подпирал, царапал острыми коготками нутро.

И когда уже казалось, что судьба так и будет мотать их по полям да дорогам, все же чуры сжалились и послали на их пути небольшое урочище. Хоть сами путники чуть не прошли мимо такой милости — уж больно удачно спряталось селение перед небольшим лесочком за овражком так, что с тракта и не разглядеть. И еще тогда насторожиться бы путникам — не видно было ни дымка печного, не слышно гомона людского да скотины, но уж больно голод туманил разум и толкал вперед. А потому Отер и дядька только переглянулись и, не сговариваясь, поспешили к деревенской околице.

Их никто не встретил. Не выбежала вперед загодя неугомонная толпа детворы, не зашлись лаем дворовые собаки. Тишина.

Жалко скрипнула ставенка жидких ворот, больше подходящих загону, чем деревне, да и все. Вокруг не было ни души.

Юноша и дядька не спеша прошествовали по пыльной дороге прямиком до небольшой традиционной площадочки, на которой грустили в каменном кругу истуканы предков. Было их совсем немного, то ли сама деревенька была еще молода, то ли жгли ее дотла когда-то. Бывает такое, места все же неспокойные, далеко от высоких стен градов да столиц княжеств. Смотрели идолки деревянными грустными глазами на гостей нежданных, молчали.