Но не без расчёта.

Она поднялась по лестнице сама, в белом платье, которое при другом обстоятельстве можно было бы назвать скромным. Высокий ворот, длинные рукава, серебряная застёжка у горла, тонкий пояс. Ни одного лишнего украшения, кроме знакомой цепочки на запястье со знаком Вейнов.

Белое ей шло.

Но теперь я знала: белое может быть не чистотой, а оружием.

В коридоре стало тихо. Даже люди внизу замолчали, когда она остановилась перед моей дверью и посмотрела на надпись.

Хозяйка принимает тех, кого предали огнём.

На её лице появилась печаль.

Та самая. Безупречная. Мягкая. Почти святая.

— Как быстро огонь нашёл себе новый дом, — сказала она.

— Огонь, кажется, вообще многое делает быстрее, чем люди рассчитывают.

Иллара перевела взгляд на меня.

— Можно войти?

— Вы сами просили разговор без свидетелей.

— Я просила, потому что не хочу войны между нами.

— Войну обычно не начинают с присутствия на чужом разводе.

Её ресницы дрогнули.

— Я понимаю, как это выглядело.

— Нет. Вы понимаете, как это использовать.

На мгновение между нами исчезла вся её мягкость. В глазах мелькнул холодный, быстрый ум. Потом Иллара снова стала спокойной.

— Значит, говорить будем прямо?

— Было бы неожиданно, но попробуйте.

Она вошла.

Пепельная чаша в центре комнаты вспыхнула чуть ярче. Иллара заметила, но не отступила. Надо отдать ей должное: трусихой она не была. Или умела прятать страх лучше других.

Она оглядела комнату.

Узкая кровать. Стол. Плохое окно. Дверь с надписью. Чужой плащ на крючке. Простое платье на мне. Если она хотела показать жалость, то выбрала бы этот момент.

Но Иллара была умнее.

— Вам здесь не место, — сказала она тихо.

Я скрестила руки на груди.

— Начинается забота?

— Нет. Правда. Вы можете быть выше этого. Вы были женой главы Дарров. Даже после всего вы не должны принимать людей в снятой комнате, где каждый прохожий может шептать под дверью.

— Интересно. Вчера вы не переживали, что каждый свидетель увидит, как меня лишают брака.

— Вчера я не знала, что произойдёт.

— А что вы знали?

Она посмотрела на меня долго. Не отвела взгляд, не смутилась, не стала изображать оскорблённую невинность.

— Что Кайрен принял решение. Что род поддержал его. Что ваш брак был завершён задолго до Палаты.

Эти слова всё равно ударили.

Я не подала виду.

— Завершён кем?

— Вами обоими.

— Удобно делить вину пополам, когда нож держал кто-то один.

Иллара вздохнула и подошла к окну. Не повернулась ко мне спиной полностью — только вполоборота. Так, чтобы казаться доверительной, но видеть моё отражение в стекле.

— Я не пришла спорить о чувствах.

— Конечно. Чувства вам невыгодны.

— Я пришла предложить выход.

Я молчала.

Она достала из рукава тонкую сложенную бумагу с серебряной кромкой и положила на стол. Не слишком близко ко мне. Не как взятку. Как документ.

— Отдельный дом в верхнем квартале. Содержание на пять лет. Возвращение ваших личных вещей из дома Дарров. Официальная запись о расторжении без обвинения в недостоинстве. И защита от любых претензий родов, которые могут счесть вас угрозой.

Я посмотрела на бумагу.

Пальцы не дрогнули, но внутри что-то стало холодным.

Она пришла не с извинениями.

Не с просьбой.

С ценой.

— За что?

Иллара повернулась.

— За разумность.

— Назовите точнее.

— За то, что вы передадите пепел сгоревшей клятвы Палате и откажетесь от права Дома.

— Пепел нельзя передать. Вам это объяснил Орен ещё вчера.

— Нельзя отнять, — поправила она мягко. — Но можно отказаться добровольно.

— А вы хорошо подготовились.

— Я не люблю говорить о том, чего не понимаю.

— Тогда почему говорили в Палате, что знак проявился из-за моего волнения?

Она чуть улыбнулась.

— Потому что тогда это было самым милосердным объяснением.

— Для кого?

— Для вас.

Я почти рассмеялась, но удержалась. В этой комнате и без того было слишком много огня, чтобы бросать в него ещё и смех.

— Иллара, вы слишком умны, чтобы считать меня дурой.

Она медленно кивнула.

— Да. Вы не дура. Именно поэтому я здесь.

Тон изменился.

Совсем немного.

Улыбка осталась, голос остался мягким, но между словами проступил металл.

— Посмотрите на себя, Мирана. Вчера вы были отвергнутой женой. Сегодня — символом для всех, кто хочет пересмотреть брачные клятвы. Вам кажется, что это сила. Но сила привлекает не только благодарных вдов. Она привлекает тех, кто захочет вас использовать. Палата будет прикрываться вашими руками. Женщины будут приносить вам свою боль. Роды — свои угрозы. А когда начнётся настоящая борьба, вы останетесь здесь. В комнате с плохим окном и надписью на двери.

— И вы предлагаете мне хороший дом, чтобы я не заметила клетки?

Иллара посмотрела на меня почти с уважением.

— Я предлагаю вам выжить.

— Как благородно.

— Как разумно.

Она подошла ближе к пепельной чаше. Огонь в ней не поднялся, но стал гуще, темнее. Иллара остановилась на краю круга, не переступая.

Знала границу.

Конечно, знала.

— Кайрен не сможет заключить новый брак, пока ваша клятва не закрыта, — сказала она. — Дом Дарров теряет влияние с каждым часом. Союз с Вейнами отложен. Совет уже шепчется. Если это продолжится, пострадают не только он и я.

— Вот мы и добрались до правды.

— Правда в том, что ваш гнев понятен, но он не должен рушить порядок.

— Мой гнев? — Я медленно подняла ладони. — Иллара, я не гасила их огонь. Я не закрывала их двери. Я не темнила зеркала. Я просто ушла, как они хотели.

— Но не отпустили.

— Кто? Я или клятва?

Она не ответила сразу.

Я увидела: этот вопрос ей не нравился. Потому что если виновата я — со мной можно торговаться, меня можно обвинять, пугать, покупать. Если же клятва сама не отпустила правду, тогда Иллара воюет не со мной.

А с огнём.

— Людям всё равно, кто начал, — сказала она наконец. — Они увидят результат. Погасший дом Дарров. Бывшую жену с пеплом на руках. Вдову, которой вернули имя против воли семьи. Завтра к вашим дверям придут десятки. Послезавтра — сотни. А потом придут те, кто решит, что проще погасить сам Дом пепельных клятв.

— Вы угрожаете?

— Предупреждаю.

— Как Кайрен.

Иллара чуть склонила голову.

— У него всегда были грубые способы говорить важное.

Слова прозвучали почти интимно.

Расчётливо.

Она хотела, чтобы я услышала: я знаю его теперь. Я имею право говорить о нём так, как раньше имела ты.

Боль пришла, но уже не острая. Скорее глухая, усталая. Место, куда она била, за вчерашний день успело обгореть.

— Вы плохо его знаете, если думаете, что грубость — самое страшное в Кайрене.

Иллара улыбнулась.

— А вы плохо знаете власть, если думаете, что правда сама себя защитит.

Я подошла к столу и взяла бумагу. Серебряная кромка холодила пальцы. Дом в верхнем квартале. Содержание. Вещи. Защита. Всё аккуратно, достойно, без единого грубого слова. Сделка, которую можно было бы назвать спасением, если не смотреть на то, что за неё просили отдать.

Я поднесла бумагу к пепельной чаше.

Иллара напряглась.

— Не стоит делать жестов, о которых пожалеете.

— Я уже три года жалела о каждом жесте, который не сделала вовремя.

Бумага вспыхнула без дыма. Огонь пробежал по серебряной кромке, свернул слова внутрь, оставил на моих пальцах только пепельную искру. Она тут же растворилась в линиях на ладони.

Иллара смотрела на меня без улыбки.

Вот теперь передо мной стояла не сочувствующая будущая жена, не мягкая женщина в белом, не вежливая гостья.

Передо мной стояла соперница, которая впервые получила отказ не из слабости, а из выбора.

— Вы совершаете ошибку, — сказала она.