Сама же Ливония соотносила себя с немецкоязычным культурным пространством. Она дорожила и своими торговыми контактами с германскими городами, и происхождением своей государственности со времен Фридриха Штауфена. Связь с империей выражалась и в том, что именно из ее земель происходило пополнение Немецкого ордена. Да и многие ливонские знатные фамилии были связаны родством с рыцарством Вестфалии, Рейнских земель, Нижней Саксонии и Мекленбурга.

Но главным интегрирующим фактором был язык. Жители Европы от Рейна и Эльбы до Западной Двины и Наровы говорили на смешанных диалектах, но — диалектах немецких. Учитывая то, что в колонизированных районах немецкий язык выступал языком бюргерства и рыцарства, он выступал маркером принадлежности к сословиям «христианского мира».^[31]

Родство с этим миром проявлялось и в подчеркиваемых деталях быта, организации городской и сельской жизни. Немцы принесли на колонизированные прибалтийские земли традицию строительства каменных (кирпичных) городских домов, центральных строений усадеб, каменных замков. В городах дома располагались лицевой частью на прямых, нередко мощеных улицах, возвышаясь коньками крыш над деревянными лачугами, хаотично «толпящимися» у их подножья. Камень подчеркивал мощь и силу немецкого начала по сравнению с недолговечными от угроз дождя и огня деревянными строениями эстов или латгалов. Одинаковой с европейской была и планировка городов: в центре обязательно располагалась рыночная площадь, обычно отмеченная

Сельское хозяйство и рыбная ловля. Гравюры из книги Олауса Магнуса «История Северных народов», XVI в.

выразительной городской башней или ратушей. Непременным элементом германского пейзажа в Ливонии были доминанты католических соборов и мощная городская стена с массивными воротами, через которые и осуществлялся переход из деревенского латгальского-эстляндского мира в уютный городской als Vaterland.

Изредка выходцы из Ливонии удивляли германские города и земли. Например, из Ревеля происходил живописец Михаэль Зиттов (1470–1525), написавший портреты многих европейских коронованных особ. Остзейское дворянство вплоть до XVIII–XIX вв. гордилось своими многовековыми корнями, хотя, как показано Я. Я. Зутисом, в реальности лишь 25 % родов восходило к орденской знати, а подавляющее большинство первоначально происходило из министериалов, а в XIV–XVI вв. к низшему рыцарству (niedrige Adel или Kleinadlige) из Саксонии, Вестфалии, Фрисландии и других земель империи.^[32] Среди лифляндских немцев даже еще в XVIII–XIX вв. была сильна культурная ориентация на Германию. Яркие свидетельства об этом приводит К. Случевский: «В истории здешней, немецкой жизни и литературы выискиваются всякие мелочи, лишь бы они гласили о "связях с Германиею“ — например, будто бы Шиллер продал первый экземпляр "Дон Карлоса" рижскому издателю, "Критика чистого разума" Канта тоже была издана в Риге, Гердер служил в Риге, и даже сам Гете был ранен на дуэли "лифляндцем"».^[33]

Музыканты и танцы. Немецкая гравюра XVI в.

Ревельский хронист XVI в. Бальтазар Рюссов в своей «Хронике…» помещает своего рода панегирик Ливонии как райскому месту для немцев: «Немцы в ней были распорядителями и правителями, то туземцы так уважали их, что и самого ничтожного дворянского слугу и ремесленника называли господином и юнкером. И дворовой работник или ремесленник-подмастерье считал за большой стыд и бесчестие ходить и путешествовать по этой стране пешком, потому что дворяне доставляли его даром друг к другу, ради немецкого языка, а крестьяне возили, куда он хотел, на лошади и телеге за самое ничтожное вознаграждение; и дорогой ему нечего было заботиться о своем прокормлении, которое он получал от немцев безвозмездно, а от туземных крестьян (ненемцев) имел продовольствие для себя и для лошади на целые сутки за любекский шестак (Sechsling). И немец, кто бы он ни был, навлекал на себя неудовольствие, если бы, не заехав, проехал мимо дворянской усадьбы, где всякий немец, ради немецкого языка, встречал любезный, приятный и гостеприимный прием и получал все бесплатно. И если случалось немцу совершить что-либо достойное наказания, то всегда, ради его немецкого происхождения, его более щадили, нежели ненемцев (туземцев). Немцев также не назначали на презираемые должности, чтобы не причинить бесчестия другим немцам. Одним словом, Ливония была такой страной, что все те, которые прибыли в нее из Германии и других земель, когда узнавали ее богатства и испытали хорошую жизнь в ней, должны были думать и говорить: Livland — Blyffland ("Ливония — цветущая земля“). Потому что там не было недостатка ни в чем, что служит на земле к удовольствиям, радости и благосостоянию для человека».^[34]

Но к этой бочке меда примешивалась изрядная ложка дегтя. Статус члена германского мира предполагал, что Ливония как часть Немецкого ордена, Ганзы и т. д. должна разделять их политику, что не могло не вызывать сложности, поскольку их интересы не всегда полностью совпадали.

В Ливонии в XV в. проживало около 500 000 человек, из них собственно немцев было не более 30 000—40 000. Крупными городами считались Рига (10 000—15 000), Ревель (7000–9000) и Дерпт (5000–6000).^[35] Немецкое население остальных городов и замков редко превышало несколько сот человек. За вычетом женщин и детей очевидно, что даже при мобилизации всего мужского немецкого населения армия вряд ли оказалась бы больше 10 000. Военные силы Ливонии состояли из войск ордена, небольших наемных отрядов епископов-ландесгерров, гарнизонов городов (большей частью тоже наемных), городских ополчений (собираемых в экстренных ситуациях). Еще в 1350 г. были утверждены нормы сбора ополчения: каждый землевладелец должен был дать «с каждой сотни гаков» одного вооруженного немца и двух вооруженных «ненемцев». Поскольку воинов снаряжал землевладелец, он частенько экономил на оружии и доспехе, и войско было плохо оснащено и вооружено. Чем дороже становилось оружие (с наступлением эры огнестрельного оружия в XVI в.), тем менее охотно помещики покупали его для ополченцев. Тем не менее, такой средневековый порядок сохранялся почти до гибели ордена.

Собственно, самую реальную боевую единицу здесь представлял сам Немецкий орден. Все остальные являлись не более чем охраной земельных владений и городов. В ордене и в самые лучшие времена было не более нескольких сотен рыцарей. Наемники стоили очень дорого: они получали дополнительную плату в случае начала войны, перед атакой — «штурмовые», а в случае попадания в плен — «выкупные», не говоря уже о полном содержании от питания до одежды и оружия. Реально вместе с вассалами и наемными солдатами-кнехтами ливонцы могли выставить в поле не более пяти-семи тысяч воинов. Это позволяло держать в повиновении местные племена, на равных воевать с Новгородом и Псковом, чинить мелкие неприятности на ливонско-литовской границе. Но этого было совершенно недостаточно, чтобы решать серьезные внешнеполитические задачи, как это делала Пруссия или тем более Священная Римская империя.

Отсюда перед Ливонией вечно стояла дилемма. С одной стороны, нужно было разделять общеорденскую политику, диктуемую верховным магистром, с другой — учитывать интересы Империи и Ганзы и т. д. При этом следовало максимально уклоняться от участия в наиболее опасных военных мероприятиях, чтобы, если вдруг что-то пойдет не так, не оказаться крайним, который ответит за всю империю или за весь Немецкий орден. И вовсе не факт, что при этом «ответе» империя или Пруссия успеют прийти на помощь: они далеко. Поэтому стандартный прием, который с успехом применяли ливонцы, — они посылали маленький отряд, который участвовал в большом походе или сражении, и выходило, что они вроде бы как тоже воевали. При этом сама Ливония на самом деле рисковала мало. Так можно было маневрировать достаточно долго, пока волны истории не вынесли Ливонию наверх. Империя погрязла в войнах Реформации, Пруссия покорилась Польше, и Ливония, сама того не желая, стала первым номером немецкой прибалтийской политики.